Хрустальный шлем Протея, гл. 1

«Этот безумный, безумный, безумный мир…»


1. Конфеткин озадачен


Было около пяти часов дня, когда из черных кованных ворот центрального рынка вышел стройный молодой мужчина в тёмной ветровке и в темно-синих джинсах.  На ногах у него были черные кроссовки, а у бедра болталась охровая торба, свисавшая с плеча на длинных лямках.    

Если вы хотите получить более полное представление об этом человеке, то я вам скажу, что это был человек довольно высокого роста, с гибкой спортивной фигурой и открытым прямодушным лицом. Густые пшеничные волосы были острижены у него коротко, лицо было приятным, или, как написали бы в стародавних романах, благородным. Глаза светились умом и спокойствием. По всему было видно, что он вёл здоровый образ жизни и ходил по жизни прямыми стезями добра.    

Если Вы все ещё не узнали его, так знайте же, что это был ни кто иной как легендарный комиссар Виктор Иванович Конфеткин. 

Был выходной день, однако же Конфетина выдернули из дома в контору, как редиску из грядки, и он, нарушая одну из заповедей Божьих, трудился в воскресный день в поте лица своего, и только к началу пятого сумел вырваться из пут своих служебных обязанностей.

Случилось так, что он оказался в районе центрального рынка и, вспомнив, что Маша, его молодая супруга, просила его купить лимонов к чаю, заскочил на него, чтобы выполнить ей просьбу.

Всё это я объясняю вам для того, чтобы вы ясно поняли, каким образом легендарный комиссар Конфеткин, выйдя из рынка, очутился на улице Подпольной.

И чтобы закрыть эту тему уже окончательно, замечу, кстати, ещё, что в последнее время в нашем городе творилась какая-то чертовщина. Тут и там народу являлись некие подозрительные типы, какие-то то ли фокусники, то ли прорицатели с остроконечными колпаками на головах и обмотанные белой материей на манер индийских браминов; ходили слухи, будто бы кто-то из них левитировал в воздусях небесных, аки птица, кто-то расхаживал по воде, как Мишка Япончик Дерибасовской. Некоторые из тех, кто вступал в сношения с этими субчиками, бесследно исчезали, причем с немалыми суммами денег, переданных, как полагали оперативники, своим гуру для каких-то сказочных целей. Поговаривали даже, что жертвы их колдовства превращались в кошек, котов и даже – представьте себе! – в крокодилов. И вся эта нелепица тиражировалась, лилась мутным потоком из всяких интернет-каналов и прочих средств массовой дезинформации. И с этим надо было что-то решать. 

И кому же это решать, как не комиссару Конфеткину, позвольте спросить?

Ведь именно Виктор Иванович Конфеткин считался непревзойдённым спецом по всякого рода мистическим явлениям, перед которыми пасует всякий здравомыслящий рациональный ум, и на которые ум Конфеткина был настроен каким-то непостижимым образом, как некая сверхчувствительная антенна. 

Вот потому-то комиссар Конфеткин, лейтенант Курасов, а также лейтенант Оськин уже третий день кряду рыли землю носом и били её копытом, пытаясь отрыть в ней что-то более вразумительное, чем сказочные и ничем не подкрепленные слухи так называемых «очевидцев». Были опрошены десятки родных и знакомых исчезнувших граждан, со слов свидетелей были составлены фотороботы подозрительных типажей – в частности, одной молодой женщины, возможно, молдаванки либо гречанки – тут мнения расходились, и некоего персонажа, уже в летах, смутно напоминавшему Конфеткину шарманщика папу Карло из кинофильма «Золотой ключик».

И вот сегодня лейтенанту Курасову, как все полагали, удалось-таки выйти на след неуловимого «Папы Карло». Комиссар выслушал это сообщение по телефону, примчался к нему в мореходное училищу по улице Ушакова, в недрах которого скрывался подозреваемый, но, увы, им оказался хотя и несколько чудаковатый, но вполне реальный и всеми уважаемый профессор математики Борис Николаевич Годунов, к левитации и хождению по водам никакого касательства не имевший.

Одним словом, день был ухлопан впустую и наступал вечер. Стояла середина ноября, золотые деньки бабьего лета канули в Лету, и низкое небо было затянуто хмурой пеленой туч. 

Вот тут-то всё это и случилось.

Топал, топал комиссар Конфеткин по тротуару с охровой торбой на боку, как почтальон Печкин, по улице Подпольной, занятый своими мыслями, и… оп-па-ньки! Внезапно на небо наползла чёрная тень и всё погрузилось во тьму, хотя никаких затмений и не ожидалось. 

Минут пять или, может быть, и все десять, Конфеткин простоял в полнейшей темноте, затем мрак стал рассасываться, небо начало сереть, но всё ещё оставалось тусклым, как это бывает глухими осенними вечерами.

Очертания улицы стали расплывчатыми, смазанными, как на старой чёрно-белой фотографии, и как бы мерцающими сиреневыми звёздочками, да и сама улица как-то странно скособочилась, а у её домов возникли ряды бутиков, которых, насколько это помнил комиссар, раньше тут никогда не было.

Он сошёл с тротуара и двинулся по неровной брусчатке, лавируя между серевшими в полумраке автомобилями. 

Дойдя до конца квартала, он с удивлением обнаружил, что за перекрестком улочка была перегорожена щитами из ДСП.

Пожав плечами, Конфеткин свернул направо, намереваясь выйти на параллельную улицу и двинуться по ней, но, когда он дошёл до неё, она тоже оказалась заблокированной. Что за чертовщина, подумал комиссар и двинулся далее, по направлению к железной дороге.

Следующая боковая улица перегорожена не была, и он побрел по ней в каком-то странном оцепенении. В голове у него было ни одной мысли, словно из неё выкачали весь его разум, и он плыл по кривой неказистой улице, точно некая сомнамбула.

Эта улочка, знакомая ему ещё со времён его босоногого детства, теперь была какой-то странной.

Но что же так изменилось в ней? 

Вот стоит обшарпанный продуктовый магазин, так называемые «ступеньки», потому что к его крыльцу ведут три кривые обшарпанные ступеньки, и в этот магазинчик он бегал ещё мальцом. 

Теперь же магазинчик накренился набок, словно тонущий корабль в пучинах моря, и в сизом мареве мутного дня эта картина производила впечатление некоего сюрреализма. 

За магазинчиком, насколько помнил комиссар, возвышается трансформаторная подстанция, выложенная из пиленного камня. Оборудования, впрочем, в ней уже давно и помину не было, и её приспособили под пункт приема стеклотары и макулатуры, в котором, в любое время года и в любую погоду, восседала на табурете толстая баба в стеганном ватнике с круглой припухшей физиономией.  А за будкой…   

Нотабене!

А за будкой улицу перекрывала кирпичная стена!

И какому же это умнику понадобилось выстраивать здесь стены, словно в оккупированном Берлине?

Делать нечего: комиссар повернул оглобли в обратную сторону. Он дотащился до той точки, из которой вышел на боковую улицу, и затем потопал в прежнем направлении. Но и дальше стала повторяться всё та же история: все боковые улицы оказывались перегороженными, и он никак не мог выйти на дорогу, ведущую его к дому, и все дальше и дальше удалялся от него.

Сколько же времени утекло с той минуты, как он вышел с рынка и добрёл до балки, по дну которой струился мутный ручеёк? Час? Два? Три?

Как бы там ни было, но Конфеткин пересёк ручеек по хлипкому мостку и поднялся на гребень оврага. Перед ним простиралась пустошь. Стемнело уже настолько, что он едва различал узкую тропку под ногами.

Каким-то уголком своего сознания он отметил, что за всё время этих своих странных блужданий в сизом мареве ему так и не повстречался ни один прохожий, как будто бы он шагал по мёртвому городу.

Так что же происходило, елки-моталки?

Вдали мигнул огонёк.

Комиссар устремился к нему и, через некоторое время, вышел на железную дорогу.

Вдали горел кошачий зрачок светофора, и комиссар направился к нему.

Он шёл по шпалам, и чёрное небо нависало над его головой, словно серая угрюмая плита, как предвестник чего-то мрачного и нехорошего. Не было ни луны, ни звёзд в полумраке этой застывшей ночи, однако же внутренний навигатор подсказывал ему, что город лежал с левой руки от него.

Он уже почти дотопал до светофора, когда за его спиной раздался тяжелый перестук колес. Комиссар обернулся и увидел снопы света от фар приближающегося локомотива.

Конфеткин сошел с железнодорожного полотна. 

Зеленый глаз мигнул и загорелся рубином; поезд начал замедлять ход; состав, скрипя тормозными колодкам, остановился.

Это был не кто иной, как старый добрый дедушка «Фантомас», как его прозвали в народе – пригородный дизель-поезд сообщением Вадим – Николаев-грузовой. Насколько помнил комиссар, Фантомас отправлялся с вокзала в шесть часов утра и возвращался назад через двенадцать часов – то есть ровно к шести часам вечера… 

Поезд состоял из четырех вагонов, прицепленных к маленькому тупорылому тепловозу; последний из вагонов остановился аккурат перед Конфеткиным, дверь открылась, и в слабо освещённом малиновой лампой тамбуре он увидел проводника в синей униформе. 

Это был поджарый человек с длинными и ровными, как у кота, усами. Чем-то он смахивал на Сальвадора Дали.

Остекленевшие, на выкате глаза, костлявое лицо, капризное и как бы опалённое пламенем преисподней и обретшее, в свете малиновых софитов, нездоровый тёмно-багровый оттенок… Похоже, это был автопортрет знаменитого художника, сошедшего в тамбур вагона с одной из его демонических, или, как их предпочитают называть художественные критики, сюрреалистических картин. 

– Подъехать можно? – спросил Конфеткин у проводника.

– Можно, – бесстрастно проронил Сальвадора Дали.

Голос у него оказался скрежещущим, с металлическими вибрациями, больше подходящий механическому роботу, чем живому существу.

Проводник откинул ступеньки, Конфеткин ухватился за поручни и поднялся в тамбур.

Он купил билет и спросил:

– А когда прибываем?

– К девятнадцати ноль-ноль.

– А что, Фантомас изменил расписание?

– Да.

Комиссар протопал в вагон и уселся на скамью у окна. Кроме него, в вагоне не оказалось ни души. Он выудил телефон из кармана куртки и позвонил Маше, но та оказалась недоступной.

Странно…

Фантомас тронулся с места, и под мерный перестук колёс Конфета задремал.

Он проснулся через некоторое время и увидел в окошко картину неописуемой красоты.

Под огромной серебристой луной, как бы припорошенная лилейным светом, величаво текла большая полноводная река. Она впадала в озеро, обрамленное высоким горным кряжем, и вода сияла и лучилась в ней, как изумруд.   

Глядя на этот сказочный пейзаж, Конфеткин почувствовал, как его охватывает чувство умиротворения и восторга. 

Он смежил веки и его опять сморил тягучий сон. Когда он проснулся в следующий раз, поезд уже стоял на станции. Он поднялся со скамьи и вышел в тамбур. Сальвадора Дали уже не было.

Конфеткин спрыгнул на перрон.


Продолжение следует.