Шарф для лондонской мыши

«В своих „Мысленных картинах“ Беньямин воскрешает прасцену лечения: „Ребёнок болен. Мать укладывает его в кровать и садится рядом. Затем она начинает рассказывать ему истории“. Повествование лечит, вызывая глубокое расслабление и образуя базовое доверие. Любящий голос матери успокаивает ребёнка, ласкает его душу, укрепляет связь, даёт ему опору. К тому же детские истории повествуют о нетронутом мире. Они превращают мир в родной дом. Кроме того, один из их основных сюжетов — это счастливое преодоление кризиса. Так они помогают ребёнку перенести свою болезнь как кризис».

(Бён-Чхоль Хан, «Кризис повествования. Как неолиберализм превратил нарративы в сторителлинг». Моя вторая книга немецкого философа.)

С возрастом окружающий мир расколдовывается. Это абсолютно нормальный процесс, и было бы наивно продолжать верить в новогоднее чудо, будучи сеньором инженером с пятнадцатилетним опытом. Очень многое в жизни и в поведении людей мы можем объяснить рационально, а если что-то не можем, то точно знаем, что этому есть логичное объяснение. Предположить, что произошло нечто необъяснимое, довольно сложно и похоже на самообман. Деда Мороза не существует. Домовых и монстров под кроватью тоже. Не существует свободы воли и справедливости. У всего есть причина и следствие. Бог умер.

Мир расколдовывается, но дело не только в возрасте. Он расколдовывает себя сам по мере развития прогресса. Мы победили суеверия и научились лечить то, что раньше считалось проклятием. В то же время, чем больше мир «объясняется», тем более серым и плоским он начинает казаться, тем более внутренне бедными, печальными и одинокими становимся мы. Жить в таком мире может быть физически понятнее и проще, но ментально это всё довольно скучно и депрессивно.

И что же делать, Оля? Не начинать же верить в Деда Мороза? Думаю, не стоит ходить с плакатом «Дед Мороз существует», но точно нужно оставить себе пространство для чуда, потому что так интереснее, веселее и попросту легче жить. На мой взгляд, это ни в коем случае не откатывание в невежество, а осознанное сопротивление серости.

Например, моя дочка знает, что нет никакого Санта-Клауса и зубной феи тоже нет, но она просит меня играть в эту игру. И я соглашаюсь, потому что для меня игра в «чудо» — это вариант self-amusement’a. Жизнь абсурдна и не имеет смысла, а полностью рационализированный мир — это холодное и беспощадное место, где человек — пресловутая пылинка в бесконечном космосе. И пусть так, но в таком случае я имею полное право иногда заменять рациональность поэзией ради собственного удовольствия и успокоения. Именно это я и сделала на днях.

Позавчера я потеряла шарф. Я выходила из дома, он был на мне, а когда мы доехали с дочкой до кружка по рисованию и я посмотрела на своё отражение в рождественском окне, то поняла, что шарфа со мной больше нет. Мягкий, тёплый, цвета еловой ветки шерстяной шарф соскользнул с моего плеча где-то в пути. Я не была расстроена — я была шокирована. Никогда со мной подобного не случалось. Если я что-то теряла, то хотя бы могла вспомнить приблизительный момент, когда отвлеклась и забыла свою вещь. Вчера же у меня даже предположений не было, как это могло случиться. Предпраздничная беготня и рассеянность дали о себе знать. После шока пришло расстройство: я любила этот шарф. Надеюсь, он попал в хорошие руки. Надеюсь, он ушёл просто потому, что был кому-то нужнее.

Вечером за окном лил дождь, в голове крутились вечно недоделанные дела, тревога за будущее, грусть из-за шарфа и раздражение по поводу того, зачем и кому это всё нужно. Я укладывала ребёнка спать.

— Представь, сегодня я потеряла зелёный шарф, — начала я и вдруг почувствовала, что досада уступает место радостному предвкушению. Что ты задумала, Оля?

— О-о-о! Ка-а-ак?! Это был такой хороший шарф! Когда ты его потеряла? Ты его потом искала?
— Честно говоря, я даже не знала, где его искать. Тем более мы столько проехали, что вряд ли бы он нашёлся.
— Так грустно!
— Согласна… Но ты ещё не знаешь, что случилось потом!
— А что случилось потом?
— После кружка по рисованию у меня был план дойти до паба и немного поработать. Там идти где-то полчаса, и я подумала, что это могла бы быть хорошая прогулка, но через десять минут подул сильный ветер, набежала тяжёлая, серая туча и полил холодный, мокрый — какой же ещё! — дождь. И вот я без шарфа, без зонта, в тонкой куртке, ещё и расстроенная. Такое себе. Дождь усиливался, и я решила переждать под навесом того вьетнамского кафе, помнишь, на углу? Стою я, смотрю, как крупные капли дождя разбиваются о тротуар, думаю о шарфе и вдруг слышу писк.
— Писк?
— Угу. Писк. Смотрю вниз и вижу, что в метре от меня под навесом сидит коричневая мышка.
— Ого!
— Представь себе! Я замерла и стала её рассматривать. Она была такая миленькая! Мышонок сидел целую минуту, а может, и больше, а потом вдруг посмотрел на меня, как-то странно мотнул головой и побежал вдоль стены. Честно говоря, я немного опешила, потому что мне показалось, что он зовёт меня, но такого же не бывает! Я смотрела ему вслед: мышонок добежал до угла, остановился, повернулся, снова посмотрел на меня и мотнул головой, будто говорил: «Пойдём со мной!» Что за глупости, подумала я, и пошла за ним.
— Что?!
— Представляешь! Я повела себя как Алиса в Стране Чудес. Сама в шоке. Дождь продолжал лить, поэтому я промокла до нитки и чувствовала себя довольно глупо. Через несколько минут мышонок добежал до дома с зелёной дверью, юркнул под эту дверь и пропал.
— И что ты?
— Несколько секунд я стояла в растерянности, а потом постучала. Даже не знаю зачем! Я подумала, что хотя бы скажу хозяевам, что к ним в дом только что забралась мышь. Дверь открылась, и я увидела симпатичную старушку в кружевном фартуке. Она была как из сказки про Красную Шапочку: чепчик, фартук, очки. Бабушка пригласила меня войти, провела в уютную гостиную и усадила в кресло. «Ты, наверное, Оля?» — спросила она. — «Тебя привёл мышонок, не так ли?» Затем она стала хвалить мышонка, говорить, какой он молодец и самостоятельный, и что раньше он всё путал и забывал, а сейчас совсем повзрослел и всегда вовремя делает домашние задания.

(Дочка сощурилась и хитро улыбнулась.)

«Ты потеряла шарф, моя дорогая? Оставь его, Оля, не ищи», — сказала старушка. — «Вещи в Лондоне любят теряться насовсем. Но твой шарф... он просто решил, что ты уже большая и справишься сама, а кому-то другому сейчас без него сложнее».

Я хотела спросить, что это значит, но тут на ковёр выбежал тот самый коричневый мышонок. Ты не поверишь, но на нём был зелёный шарф, совсем как мой, только крошечный! Следом из-за угла стали появляться другие звери: белочки, котики, лисы, собачки, сороки, грачи, вороны, ёжики, даже несколько больших хвостатых крыс. И на каждом из них был маленький зелёный шарфик!
— Что?! Получается, они сделали из твоего шарфа много маленьких шарфов?
— Получается, так! Получается, мой шарф решил согреть тех, кому сейчас холоднее.
— Ого-о-о! Как ми-и-ило, мама!
— Да, поэтому если ты увидишь в Лондоне белочку в зелёном шарфе, то не удивляйся! А теперь спать, доченька. Закрывай глазки, моя золотая.

***

В начале я цитировала мысль Бён-Чхоль Хана о том, что детские истории превращают мир в родной дом и помогают преодолеть кризис. В тот дождливый вечер, сочиняя сказку для дочки (и, честно говоря, больше для себя), я занималась именно этим: строила наш временный «родной дом» посреди холодного, сырого Лондона. И я не считаю это наивным побегом от реальности. На мой взгляд, это взрослая, осознанная работа по приданию смыслов тому, что их изначально не имеет.

В новом году я желаю тебе не «настоящих чудес», а смелости становиться автором собственных смыслов. Сочиняй истории, бунтуй против абсурда. Мы остаёмся пылинками, это правда, но никто не может запретить нам танцевать в солнечных лучах, превращая случайные движения в собственный осмысленный танец.