Долгая Волга

               
               

               
               

               

                Иронические премудрости
               

                В трёх книгах


                Книга первая
               











                Москва - 2020
                Издательство «Художественная литература»


                Рецензенты:
Е.Г. Антосенков – доктор экономических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации,
Л.А. Костин – доктор экономических наук, профессор.
М.В. Ладилова – кандидат филологических наук, доцент.

               
       Мы видим жизнь 1990-х и последующих лет. Видим стремления людей, их надежды, борьбу и коллективную волю. Они показаны в переломный момент истории. В период распада и становления новой государственности. Возрождение малого и среднего бизнеса было одним из главных стержней укрепления блага народа и спасения страны от развала.
 Идёт борьба с кризисами, геокоррупцией, бандитизмом, клановостью… за активную личность, социальное государство и многоукладную форму собственности. Закономерности превращения массы безработных в организованную силу новаторов и предпринимателей выглядят как главная идея произведения.
Перемены вершились в каждом лице. В каждом жило чувство величайшей тревоги, не осознающее себя таковым. В каждом жила своя боль. Это было началом стихийного  порыва проявления воли в переделке себя, чтобы выжить. В накале жестких битв и скандалов зреет передовое и предприимчивое сердце человека. Васёк Чемоданчик, Нинок Позднячок, Пётр и Анна, близкие им по духу лица нашли свою правду на крутой дороге жизненных перемен. Мир их полон живительной силы. Она во всём: и как дышит человек, и как бьётся пульс эпохи. Она и в пытливых речах, раздольных и потешных песнях и непростых судьбах. И любовь тут неистова, и неиссякаема. И отдает трагической красотой совершённого поступка.








                О философии иносказания в творчестве автора
Опираясь на формы синтеза стилей угадываемых писателей и эпох в XVIII-XXI веках, автор произве-дений о Долгой Волге считает, что претензии сегодняшнего «стилевого плюрализма» на рассудочно-чувственное постижение жизни характеризуются как иронические. Поэтому к мыслям, чувствам и поступкам персонажей описываемых событий он относится скептически.
Повествователь убеждает, что в современной литературе феномен так называемого «стилевого плюрализма» напоминает не стиль эпохи, а эпоху кризиса стиля. Структура произведения обусловлена парадоксом сопряжения этических и временных рамок. Профессиональное и бытовое, сказочное и обыденное, криминальное и мужественное, прошлое и настоящее порой размещаются на небольшом отрезке пространства. Чтобы запечатлеть противоречивый опыт человека, раздвигаются границы времени. Достояние ума всё чаще то сходится, то расходится с достоянием сердца. Зеркалом вышеупомянутого стиля в литературе представляется современное управление во всех структурах общества и государства в стране и мире. Такое явление ведёт к дегуманизации личности, глобальным проблемам современности и войнам.
С целью более глубокого анализа новых отношений между людьми и миром, отражающих особенности социального бытия, расширена форма реализации иронии.
Барочные, экспрессионистские, романтические, сюрреалистические, другие элементы художественных направлений автор демонстрирует в своих художественных концепциях как иронические типы для подчёр-кивания метафизичности, эмпиричности картин «стилевого плюрализма». За ними скрыт симулятивный характер культуры и стратегический статус иронии, присущий модерну и постмодерну. Запечатлены особенности иронической подачи материала - обольщение, обман, подражание и т.п. «Стилевой плюрализм» в основном отображён не через синтез, а через контраст разных стилевых потоков информации, что подчёркивает комический характер, игру возможностей, создает искусственность пространства.
Авторская модель отображения действительности охватывает три основные стороны предмета иронии. В этом её феномен. Риторическая сторона имеет коммуникативную природу, пафос, двойственность смысла, наличие противоречия между утверждаемым смыслом и скрытым, подразумеваемым, или истинным, содержит эмоциональную окрашенность текста и интеллектуальный характер его восприятия. Эстетическая сторона проявляет себя как вид комического. В ней запечатлены эмоциональные отношения человека к миру. Это ценностно-ориентированное, критическое отношение к явлению, направленное на раскрытие противоречия и утверждение идеала. Мировоззренческая сторона представлена через контраст, противоречие и, выявляя прямой и скрытый смысл, имеет целью сознательно-активное восприятие и осмысление противоречия, содержит положительную и отрицательную динамику явления, где отрицание является неизбежным следствием утверждения.
Наряду с известными функциями иронического содержания текста выделяется прагматическая функция. Она служит углублению в область специального знания, научной идеи.
 Ироническая форма обнажает проблемы совместимости человека с человеком, коллективом, страной, миром на основе складывающихся противоречий времени. Например, «быть рядом, но не вместе», «своё и навязанное извне», «начатое и незаконченное» и другое.
Использование иронии в произведениях является необходимым условием изображения изменений психики человека, его духовных издержек в эпоху перестройки миропорядка.               
                М.В. Ладилова, кандидат филологических наук, доцент.


               
 События основаны на принципе художественной типизации. Исключение составляют открытые научные данные, научные знания и научные факты в области СМИ, экономики и психологии. Документальной базой для написания произведения послужили личные исследования, архивные материалы, научные и литературные источники, сообщения СМИ, рассказы очевидцев, фольклор, мифы…
Любые названия… имена, фамилии, прозвища, звания, должности персонажей, организации, партии, страны, республики, регионы вымышлены. Любое сходство с живыми и неживыми людьми, а так же с реальными названиями и событиями случайны.

      
               
                               
               
               
                Все вещи – в человеке и труде
          
Гордые люди... Живут под одним небом. Поднимаются рассветом. Баюка-ются звездами. Но как зажить получше, каждый думает сам.
Кто-то с далёких юношеских зорь мёртвой хваткой въелся в частное хозяй-ство. А кто-то в коллективное.
Приспосабливаются?
Жизнь заставляет… Ходят в обнимку. А как схлестнутся между собой, то пошли спорить да вздорить... Словно детство в них заиграло.
То Стенька не сдаст, то не уступит Фенька. Брань соседний порядок домов слышит.
Скандалы у них будто в крови. Ведутся от рода к племени. Начались, гово-рят, с того, что в давние-предавние времена, одна человеческая ветвь пошла дорожкой сердца да пользы; другая – тропкой наживы и обмана. И поодиночке скатились в пропасть, где ни пожать, ни посеять, ни любить по-человечески…
Неужели труд то отделяет, то соединяет достояние ума с достоянием серд-ца?
Спрашивают себя, как судьбу, и - не находят ответа. Только из беды каждый по-своему выбирался. Один «кружился ужом; другой, что дитя, – через голову кувырком».
                ***
К 1990-м годам верхушка страны… раструбила миру о перестройке созна-ния и базового уклада народа. Сердце человеческое, мол, по природе алчное. Жить по совести не может. Нужны перемены. Куда? Наверное, в сторону раз-думок...
Спокойная жизнь дотухала. И чем-то напомнила холерный год, который не-ожиданно и тревожно спустился с небес.
Учёным, хозяйственникам… правительство в кулуарах раздало награды. А науку и ещё крепкие хозяйства… заморозили. Много разорили, разграбили.
Кругом битые дороги, мусор. Больно глядеть на непривычно холодные за-кутки родимых домов. Когда-то цветущая, родина теперь под аплодисменты дальнего зарубежья сползала в глубокий обвал.
Росло запустение. Бывало, газонефтяная палочка-выручалочка задирала нос перед всей промышленностью. Теперь и она упала в цене. В отраслях неразбе-риха. Простоволосые головы кружит страшный вихрь нищеты и дефицита.
Реформа с крикливыми чужестранными игрушками и наклейками оказалась красива только цветастым передничком. Но душа, душа звала в лучшие време-на…
Было, да было всего…
Будто пыльным мешком оглоушенный, народ в чёрном омутке надежд от-крывал небольшие хозяйства.
Некоторые искали объяснений всем приключениям, которые так внезапно свалились на их бедную голову. И, в конце концов, засыпали разного ранга на-чальственные столы предложениями по выходу из хаоса. Спасительную соло-минку от голода народ разглядел в малом хозяйстве. Мол, в тесноте, да не в ссоре!
***
С низовья Волги и запада неспокойные ветры дышали сыростью над голо-вами прохожих из-под кустистых чёрно-бородатых туч. В борьбе за жизнь с треском падал на  заброшенных полях привычный глазу сухостой.
Из открытых карманов рубах безработные попрятали в сумки «страховоч-ные» бумаги, ожидая непогоды. Это зацапанные потными пальцами рекомен-дации с прежнего места работы для нового начальства. Они хвастливо вскиды-вали сбившимися чубчиками перед коллегами, щеголяя словами из спаситель-ных бумаг об их примерном воспитании и поведении. А к вечеру некоторые из них уже оказывались в наручниках. Оказалось, что дорогую любовь, что когда-то расцвела в сердце на школьной тропинке, пытались придержать возле себя на ворованные деньги и драгоценности. Теперь горечь утраченного и потерянного чёрным пеплом оседала на донышке молодых душ.
Основная масса на словах атеисты.
Вот идут с собеседования «живые глаза». В дубликатах бумаг важные места на бегу метят божественным крестиком.
Не всякое начальство готово слушать от кандидата на работу идею о гос-контроле над их фирмами. Считали, что их организацию непременно обойдут стороной. О себе прежде душа болела, о тёплой каморке, жинке, семье и доме.
Некоторые, из жаждущих работы на управленческие должности, знали о противоречиях в законах между ветвями власти по части бизнеса. Глаза их ту-скнели при неудобном вопросе. Лишь незаметно теребили карманы с завязан-ными мамками узелочками на платочках. И молили Всевышнего, чтоб их больше не спрашивали об этом. Устроившихся на работу за ошибку в инфор-мации лишали зарплаты. В наказание велели съедать «защитный» кусочек зем-ли, что в узелках с малой родины, который носили с собой последние дни.
Чудеса какие! Кто же их обережет от случайных невезений? Все такие ти-хохонькие умнички кажутся на испытаниях. Всё у них, как впервые. Боязнь не угодить… кротость… Раньше по-другому было. Дикость какая!
Зато они с удовольствием друг перед дружкой демонстрируют предложения по минимизации процентных ставок их организации по кредитам. Хорохорятся, широко улыбаются. Однако отношения с бизнесом у них редко у кого бывали. Но в мечтах они все - удачные работники фирм.
Финансовые же просчёты молодых дорого обходились как фирмам, так и новичкам. Даже красивые ножки на каблучке редко кого спасали. Некоторых травили ядом, других обливали кислотой. Начальники ценили больше, если ра-ботницы улыбались. Неулыбчивых же увозили силой под тенистый бережок на ночной гурман.
Записывали новые идеи для организации на диктофон. Свои речи ставили рядом с преуспевающим теоретиком или практиком по управлению хозяйством и командой. Многие голоса успешных «знатоков» от управления оказывались поддельными. Начальство догадывалось. Тогда похожие уловки при устройстве на работу стали больше проходить у тугобровых и длинноногих юбок.
Зайдем тихонько в комнату к кандидату на работу. Глядите: собранные на-кануне крупицы советов, он тайно метит своей кровью. Обводит месяц, день и год. Предложение его сообщает: мол, не бизнес для подготовки кадров важен сегодня, а кадры под нюансы бизнеса.
То здесь, то там - плач. Проглядывает за многими семьями и фирмами га-дючина тёмной жизни. Если заем денег человеком у фирмы не погашался в срок, а его жена или подружка отказывались отгулять выходные дни с началь-ством, то самого новатора продавали в рабство.  Жену, подружку или детей увозили в гарем.
 Копии предложений к правительству страны «О стандартизации, сертифи-кации товаров, регистрации и ликвидации фирм для борьбы с административ-ными барьерами» крепили дома в белые рамки под стекло. Считали: если идея подана или принята к изучению, доработке и внедрению, то девичья или юно-шеская мечта о счастье непременно сбудется.
И каким же бывает вечер горячим после пережитого дня!
Вот из потайного кармана кандидат выуживает важное предложение по обеспечению государством бизнеса специнформацией. Просит, умоляет сооб-щить – о состоянии рынков, товарах и услугах, источниках сырья (природных, материальных, финансовых), о снижении налоговой нагрузки на фирмы. Перед ним с грохотом закрылась  государственная дверь. Мол, ваши предложения не по адресу!
Разве могло быть такое отношение между людьми в прежнее время?
А под каждой начальственной дверью люди просят, позорно унижаются, разве что не ползают на коленях и прилюдно не целуют высокопоставленную туфлю в кабинете.
Другой кандидат на работу суетится. Подает новую идею в конверте. Он просит за друга. Тот пишет: «Верю в тех, кто крошки в рот не брал, умирал от болезней, но сумел передать наболевшее предложение бизнесу». Дальше строч-ки пытались донести совет фирме по качественной обработке информации и современному обеспечению ей сотрудников. «Может, кому из однокашников мои предложения покажутся близкими и тёплыми, ведь они согреты дыханием малой родины».
На уголке письма приклеены купельные волосы новорожденного. Видимо, его мать сохранила их когда-то, чтобы малыш вырос крепким и здоровым. И помнил в лихую минуту  мамкино плечо.
От родного семейного стола до вечерявых скамеек тянется из окна свет. От чарки крепкого между молодыми и пожилыми вспыхнул спор о начальстве. Рассуждают, как молятся о качестве и доходности труда. Об обещанной и фак-тической оплате. Строчится предложение о взаимоотношениях работника с на-чальником. О влиянии их на микроклимат коллектива.
Ломаные тени и обрезки смешков чудят под окном. Недоросль под малин-ником тешит девок и обсуждает задевший за живое слетевший из окна разговор.
 Не всё гладко да сладко было у новаторов идей. Сколотил вон один бригаду свою, а прибылью делиться с «крышующими» структурами не захотел. С ним, говорят, долго не чикались. В стенку стройобъекта замуровали заживо. Теперь айда-пошёл, гуляют. И об этом ходят слухи…
Поутру, когда стынут зори, главные идеи-предложения, рожденные застоль-ем, кандидаты «добивают» и заучивают наизусть. При удачном стечении об-стоятельств, они найдут что ответить.
Рвутся, тянутся смолёной ниткой к начальству идеи об улучшении матери-ально-технического обеспечения, обожженные глазами домашних и сдобренных слезой. Сопровождают их наспех выхваченными цитатами из умных книг. Правда, над такими предложениями больше волнуются те, кто уже в штате, но рвётся на повышение…
Подолгу кандидат въедается взглядом в новые предложения, высмаливает пачку сигарет стихающими вечерами.
А кого-то уже взяла за горло новая задумка. Со щепоткой земли с могилы стариков под свечой за пятидесятиграммовым стаканчиком луну высиживает. Нянчитcя с идеей, молитву читает. Так производственная нужда сливается с ве-рой… С верой в завтрашний день!
Уже и новый рассвет занялся над городом. А в приличной компании за «ме-сто под солнцем» уже готовы побороться настырные, до кончиков ногтей, кан-дидаты.
По принятым предложениям приняты решения. Порядок, сроки исполнения и контроля. Под легкий ветерок летних платьев и рубах кандидаты проходят обкатку в отделах.
На сегодня на запись к священнику уже не попасть. Желающих просить Бо-га, чтобы не сорвался процесс реализации новых идей и чтоб не попёрли с ра-боты, полным полно. Кто-то пришел просить о духовном воскрешении мучени-ка, которого не простила крышующая организацию банда. Его поймали ночью. С работы шёл. Ноги по колено опустили в раствор цемента. С криком первых петухов бросили живого в реку.
Государственным мужам, до ранга которых и шапкой не достать, поступили свежие предложения по контролю над механизмом небольших хозяйств. На-чальство радо радёхонько. На лицах поигрывают озорные улыбки. Сегодня предложения не принимают. Начальство само стучится с докладом в высшую инстанцию. Предложений куча. Реализовывать некому.
Парочка работников спешно покинула высокие двери кабинета малого хо-зяйства. Пополз слух: предложили эти «товарищи» ввести прозрачность управ-ления для начальства не только на фирмочках, но и по всей стране, на всех уровнях власти, чтобы одолеть коррупцию. Дело-то важное…
Через тройку дней узнали от прогуливающейся парочки бережком речки: один, грят, уволился. Другому предложена пониженная должность…
Уже к вечеру в семьях новаторов заговорили о проклятой судьбе. Вспоми-нали прошлую власть под портретами умерших родных и близких.
Неподалёку сбежались на крик об утопленнике в канаве. И удивились его силе и воле. Утопнул, сказывают, с идеей всей жизни, которую привязал на шею в целлофановом пакете. Пакет с идеей обвязан георгиевской ленточкой. Подписался автор, как подпольный разведчик: «Жил и погиб без славы, но во Славу Родине и Бизнесу».
Ахнули все…
Он, оказывается, при жизни предлагал создать Единую службу управления малым хозяйством и вести ею корректировку стратегических задач. Доброволь-ная смерть ускорила доставку его идей в самую наивысшую инстанцию.
Ну, времечко… Живые борются. Мёртвые воскресают - в идеях!
С неба сошла полночь.
Начальник, кто ещё верит в прогресс, всё стоит на балконе. Ждет луны и молит небесные силы о денежной помощи фирме, снижении ставок по кредитам. Потом бьётся об пол. А чтобы жена, как мамка, не подергивала за рукав и не мешала церемонии, обещает своей сердечной отдых на благоухающих зеленью тропических островах и просит попутно не спешить с разводом…
Кажись, с гитарами идут? А потом – бац - и гармонь… Ветер повеял тёплый. Вслушайтесь: о чем тут поют?
О новаторах, о трудной судьбе, об отборе кадров и работе с ними… Только начальство полюбило душою больше тех, кто в их честь к юбилеям закатывает сногсшибательные гимны.
                ***
Однако энтузиазм и «великий почин» в душе помогает не всем. Всегда ос-таются разутые, раздетые, неуверенные и неустроенные. Сытые светлоголовые и простоволосые… Те, кого закружила однажды звероватая «перестройка». Те, кто потерял надежду на спасение и жизнь, но вынес  маятку мучений под хищ-ной рукой человека, под паутиной лживой пропаганды о светлом будущем.
Высший свет нации –  новаторы, первопроходцы – топились в вине. Стре-лялись. Клали наземь свои кости под взрывами бомб. Выбрасывались из окон. Унижались. Истлевали в ужасе болезней. Сгорали на дорогах, в транспорте, у подъездов домов и контор. Это было мирное время. Но они были в самом гор-ниле переплавки судеб. Они были там, где под истошные крики, стоны больных, умирающих и покалеченных жизнью реформа протискивала к человеку чужебогие щупальца.
На кладбищах море цветов…
Нет. Не кладбища людские должны расти и цвести, а люди, ещё полные жизни!
И всё же бизнес выстоял…
И тем счастливцам, которым удалось выжить, до смертного часа не забыть этих побед и трудной любви на малом трудовом фронте.
***
Когда в пруду забот согласья нет, то и водица горькой мутицей цветёт. Чёр-ную дичинку размолвки люди, хотя и не скрывают, но и поделать с ней ничего не могут. Жизнь, говорят, план подскажет – как быть и куда править… А до-рожка к заветной цели – как лучше жить? – что и долгая Волга, станет все же вечной, обновляя живительную гладь ключевыми источниками...
                Из воспоминаний очевидцев




                ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

                I
На улицы, ещё полные любви и задора, выпроводила безработицу крайность нужды. Подняла голову и переросла рождаемость - смерть. Раньше срока за-брала к себе цветущих, весёлых, способных, но покалеченных жизнью.
Цены на нефть вырвались из-под государственной узды. Не одна опытная рука пыталась предотвратить их падение.
А уже с юга снова шло к нашим землям неспокойное черноталье туч от во-енных событий в Ангистане.
Казалось, пропитались насквозь далёкие и скромные дворики не только за-ливистым звонким смехом, но и человеческой кровью. Закружились возле на-сиженных мест родимых семей невнятные тревожные слухи, похоронки и слёзы.
Добротная одежонка, уют, врачи, забота, благополучие, полное спокойствие в домах теперь только снились.
На городской площади в Обломове смеются, радуются, скачут на одной ножке, как дети. Врут, матерятся по-взрослому, рвут в клочья бумагу.  Врут и рвут. Неужели забыли, что находятся на публике? Все как перебесились.
Поодаль лица встревожены. Остылые от надежды на спокойную жизнь, размыты временем.
Потонули в надтреснутых и опохмелённых хрипах разгуляй-голоса. Пото-нули иступленные улыбки, овации, фасады домов и прохожие. У одних молоко на губах не просохло, а сгрудились сюда же, к зданию. Народ, разобранный яз-вой скандалов с семьёй и начальством, кажется, не тянется к какой-то мечте, а мечется взад и вперед. Люди сталкиваются друг с дружкой; шутят, выуживают подоспевшим взглядом знакомых, читают стихи, парят анекдоты.
По-школьному шаловливо и тревожно на душе, как от вещающей о неиз-вестности струнке.
- Праздничный сабантуй, да и только!
Двери и окна облепили качающиеся люди и мухи. Это в новоиспечённой организации «ярмарка вакансий» задыхается. Дышит ровно одна только пло-щадь. Словно спешит живучестью своей порадовать  юный глаз.
Судят, рядят, кучкуются, толкаются и даже дерутся. То здесь, то там выка-зывают люди манеры своих мамок и папок. Хотят выбраться из неудачной жиз-ненной ситуации. Ищут возможности и словом, и силой избавить себя от на-хлынувших на их родные семьи забот. Цель, впрочем, у всех одна – как полу-чить подходящую работу, а способы её достижения разные… Одни готовы про-явить себя в деле; другие не прочь и в подхалимаж пуститься – лишь бы плати-ли.
- Как не похожи они на деревце с разными ветками! Как не зеркальны они!
Скорее, это параллельно сросшиеся жизни, как автор и оппонент, которых сперва лихо крутит в уличном танце, затем гнёт, ломает и мнёт накатистый ве-тер перемен. Но здоровые силы всюду – от края до края всей площади и дальше по городам и весям уже набирают силу.
Весело текут ручейки пронятых работой лиц к проходу в содомный улей здания. Причудливо ломаются, раскачиваясь, тени на суетливых ножках. На-встречу им вымётывает толпа недовольных и равнодушных с чуть запрокину-тыми назад головами, раскрытыми ртами - ловят свежинку воздуха.
Более юркие толкаются, ломятся в двери, готовы взобраться друг дружке на голову, как будто их только что с урока по домам отпустили, тут же создают заторы, протискиваются, подминают ближнего, чихают, сплёвывают, с руганью растекаются небольшими волнами по главной площади города.
Привыкшие к дому, одеты не по-офисному, без галстуков, строгих фраков и других парадных прибамбасов. Гордецы, те в крахмальных рубахах и брюках в стрелочку - «обрежешься». Только тает надежда на работу в глазах соискателей с каждым сорвавшимся листиком с дерева. Зашуршит он по асфальту, гонимый ветрами, как отживший, пожухлый лист. И кто знает: где его завтра пристанище, где его ждёт последний уголок.
Ползучая масса столпившихся тешит горло и сердце напротив окон город-ской администрации. Их выдает голосистый дух, многоцветье надувных шари-ков, триколорных флажков, будто неожиданно вернувшихся из предалёкого прабабушкиного детства. Они сливаются с солнечно-белым светом голубого неба и красной верхушкой здания. Исправдом нежится на солнце и время от времени держит глаз на собравшихся через волчок проходной.
На площади вычувелистые ручонки мило кустятся над их головами.
- Об уважении простолюдина что-то не слыхать… Можно подумать: орато-ры - «Божьи одуванчики» о возросшей предпринимательской активности голо-сом из будущего увещевают толпу.
А толпа качается, гудит, расходится шумом, неожиданно вздрагивает и взвывает:
- Сдалось ваше счастье:  без работ оставили.
- А ваше, что… лучше было?
- За собой гляди: перебиваешься с воды на квас, прозеленел аж.
- Требуют добрые руки кругом. От нас требуют, а от себя?
- Цифры в морду народу тычут с телевизоров да розовые картинки. Вот как с нами разговаривают.
- Даёшь лучшую жизнь каждой семье?
- Вон микрофонят опять… Слыхать, на уступки пойдут.
- Поддержим, ежели че-его!
А с другого края дома администрации, напротив организации, где открылась «ярмарка вакансий», наискосок срезанная холодком тени, цветёт, растёт и ширится под солнцем иная толпа. Она, кажется, насмерть срослась с много-обещающими красками голубого неба.
Зеваки, по-уличному гыгыкая и улюлюкая, заглядывают в окна почти стек-лянной постройки, где проходит собеседование с соискателями работ. Фасад здания выходит прямо на площадь при администрации и, кажется, упирается в бок толпы. Начищенные окна стоят нарастебайку, с широко растопыренными створками.
Косые лучи солнца, будто хозяева положения, по-детски выставляют напо-каз публике ломающиеся в окнах тени кадровиков.
А вот из далёкого и «сказочного» зарубежья кнопочная диковина с мините-леэкраном, что разместилась на ладошке у митингующего, выудила красиво идущих с игрушечными машинками, слониками, зонтиками и куколками. Слышны из диковинной коробочки даже зевластые и непересыхающие речи со-бравшихся на протестную акцию.
Они требуют работ. Требуют денег и лучших условий труда. Тяжелый и торжественный случай выдернул их из тёплых домов.
 И как удивительно похожи они на здешние толпы протестующих!
 - Всмотритесь: также переживают за свой завтрашний день, за своих стари-ков и детей. Такие же заискивающие лица почти по всему белому свету. Такие же, затравленные обещалками хозяев положения, лопнувши и недовольные го-лоса протестующих. Такие же добрые, вымученные бессонницей и тревогой глаза. Их положение известно науке и практике предпринимательства…
И там и тут ищут доброго к себе отношения.
Цветные плакаты, транспаранты, митинги, безработица… - слабинка наро-дов. Их подходы ещё дышат верой в добрых хозяев компаний, партий и прави-тельств.
На площади доверчиво, как малышня, крутится много розовощёких, с брюшками, а также лишенных последнего крова нищих, бабок и дедушек. Ус-тавшим, измученным ходьбой по инстанциям, им  бы отдыхать в тенистых куд-рях памятного сада. Но связали они тоскливые голоса с толпой, вытянув в струнку хилые шеи, остатние силы, вынашивая надежды. Им под покровом праматеринского одеяльца такая жизнь даже и не снилась.
Топчут калёную солнцем плиту асфальта и совсем молодые. Видать, ещё зелёные, далёкие от трудового возраста. А есть, которые ещё держатся за мам-кин подол. Тычутся неопытные досужие носики то в один край кипящей толпы, то в другой, волоча за собой мягкие игрушки. Того и гляди ошпарит чей-нибудь нос убежавший кипяток сил из людского котла. Здесь жалиться некогда!
Охота всем, - что старому, что малому – побыть вместе. Охота всем тепла и уюта. Мысль проста и понятна. Но каждый её понимает по-своему, пока  нянчит в себе.
Бесхлопотные парочки нарезают катульки кругов возле кучкующихся. Жмутся, ухмыляются, воркуют, лаются, что распаленные бабки.
Задевают нерв скалящихся полуголых зевак, которые поднялись с беззабот-но-жёлтого песочка пляжа.
Кажется, сегодня необычный день!
И, кажется, вывернулась серая  полуголодная жизнь изнанкой. И цветы ра-дуги собрались на сабантуй, который хочет не только веселинки людей, но и не прочь с ними поговорить о наболевшем. О будущих заработках. И поэтому, видно, порожнят надутые полушариком щёки потерявшиеся лица, изгоняя вся-кую чёрную мысль. И поэтому пытаются подкатить друг к дружке с жальчин-кой, на «вежливом носочке», тронув сердце собеседника за самое донышко. И хорошо, что ещё держат ноги, не подвёртываются, опьянённые заботой и уста-лью, и сдюживают нервы.
Можно подумать, будто наспех подсёдланный гигантский жеребец уронил их со своей хребтины. И они, оклемавшись, поднялись всем миром на обидчика. Экое диво!
В серёдке толпы, что напротив оконных глаз организации, некоторые рабо-тодатели или их представители глядятся совсем приветливо и почти по-домашнему; даже, кажется, готовы выпрыгнуть из штанов. Ноги, руки, губы подтанцовывают без устали. Хозяева, только что созданных и неокрепших хо-зяйств и солидных кооперативов с романтическими названиями на все лады подлаживаются под соискателей работ; глазки маслятся.
Только каждый кулик и хромая утка своё болото хвалит. Только на язычок тут все в «доску» свои – слесари, токари, плотники, кузнецы, жестянщики, вальщицы, мойщицы, разнорабочие и прочие, – но в глазах соискателей они, непременно, директоры и профессоры! Только у каждого, по их мнению, луч-шие условия труда, лучшие команды тружеников их тыла, лучшие заработки, лучшие девки и обхождения с подчинёнными.
Только вваливай – не хочу!
Белые кофточки ножками, бровками, речами, разливающимися, как парные речки после дождя, заботливо обхаживают соискателей. Блестящие папочки, правда, из кожзаменителя, сразу не отличить, обжимают их по-свойски коль-цом. Тут в глаза «обворожителям» такого «светлого дня» лучше не засматри-ваться. «Просватают» за непонюх табака. За любую никудышно-дешёвую рабо-ту. Если, конечно, совсем не обманут с ней.
- Похоже, это орудует авангард! На прорыв брошены «лучшие» начальники разного толка, их помощники и помощницы. Они с заточенными под лезвие язычками для собравшейся братвы, соблазнительно крашеными ноготками и модными платьями, готовы дать фору любому расслабившемуся.
 Раздают доверительно-трогательные улыбки. Глазки у самих плавают, а губки бегают, прыгают, поют, взвывают, цепляют и «спаивают». Как на хоро-шем банкете родни отношения покажутся!
Тут трепыхнулась одна предприимчиво-потнощёкая головушка – и айда, пошёл «строчить, ворожить, обувать, заговаривать зубки». Помечает чубчиком каждое срубленное язычком словечко. Провожает ладошкой. Наконец, загибает некрасивый палец с пупырышек под красную байку…
- Господа! – прошумел над ухом изломанный хрипотцой голос. Сырой и давно не прокашлявшийся.
Шея толпы выдернулась из воротников и тотчас утонула. Вросла в плечи. Над головами, покачиваясь, встал, стомлённый красноречием кричалок затяж-ной вдох. Стонущий с посвистом и какой-то непроспавшийся.
- Согражданы! Успокойтесь: всё же обговорено. Хочете занятость?  Пожа-луйста, любая; хочете на весь день… милости просим, уговоримся.
- Обгово-орено..? Эт у кого как: меж нас, к примеру, не особо оговорено.
- Ага… уговорил, почесть…
- Сладимся! Чего вы, ей Богу? За хорошие руки – отличную зарплату. Глав-ное, качество должно…
- Оно так. Валяй сам! Язык всё выдюжит.
- И правила – на бумагу…
- Сам для ся и выводь. А то! И горбись за чашку чая, как окажется.
- А ну-ка, дай, что у него на договорном бланке мелким шрифтом помечено?
- На кой те надо; его облёвки собирать еще будем.
- Вечёр только за коровой дерьмо грёб – вон сказывают, - мотнул головой в сторону дотошных. – А ноне он мутойзок на шею нацепил,  интеллигент фре-нов, и – в город. К нам, значит, работу сулить притащило. Галстух-то висит на нём, как ошейник на собаке: ни к селу, ни к городу.
- От одних правил давечи ушли, а он опять за похожие… Будя те соловья баснями кормить!
- Так, обговорим, ежели че, улучшим…
- Ищё не вечер. Поглядим. Ага… вон как народ довели…
Взмывает в бездомную синь неба неохваченный ухом зёв, смешилки, окри-ки, собачьи тявки.
В гущу толпы ввернулись умно посаженные в лобастую голову кудри. Светлые глаза и школьная тетрадка в руке. Опилыши пальцев, как будто среза-ны углом, с ошмётками заусенцев,  смахнули мокреть, расселившуюся светлы-ми каплюшками на широких крыльях вздёрнутого носика.
Слилась его чуть запрокинутая назад голова с безбрежной тенью домов, улиц и выросла выше сирени, до самых крыш.
Толпа чуть расступилась, образовав круг так, что большая голова оказалась посерёдке, на пятачке свободы. Короткая фигура человека взобралась на стопку строительных плит, осиротело брошенных у края тротуара и разбитых с угла строительной техникой.
- Всё равно без организации нельзя. Без неё, как без коровы, ножки протя-нешь. Гордые мы были в семидесятых, восьмидесятых… а теперь где наша гор-дость? Рукой смахнуло! Кто мы есть такие сегодня? Шобонники, челночники, голодный, выброшенный на помойку сброд. Вот кто мы такие! Особо развер-нуться нам тогда не давали, чего говорить… но ветры перемен идут к нам на подмогу, - он заложил руки за спину и прибавил голосу огонька:
- Ежели мы сговоримся: как да что делать дальше, то артель свою создадим, хозяйственную и по новым правилам. По закону. И непременно с романтикой люди в ней будут. Управляться и изобретать сами будем. Ты начальник, работ-ник и новатор. Всё в одном. Такую артель, да чтоб душа танцевала в таком кол-лективе до искорки в глазу. Именно так. И ни к кому более наниматься на рабо-ту, унижаться, обивать чужие пороги не пойдём. И детям своим закажем. Толь-ко в этом упорстве наше спасенье от холода, нужды, нищеты и голода.
- Это в нашей зыбкой обстановке-то? Бригаду новоделов создать? А не ра-новато ли запрягать нас, браток, в такой, знаете ли… тонкий танец амурских волн?
- Помнится: Макаренко на заре прошлой власти со своими колонистами многое выдюжили. И кое-чего добились. И стали по-настоящему героями века. А мы чем хуже?!
- Опоньки! Ха-ха… Неслыханная насмешка или дерзость в наш огород? Свёкор мой вот не слышит: выпорол бы. Ей Богу! К колонистам приравнял.
Толпа всколыхнулась, как огромная Волга во время ворвавшегося шторма. Зашумела. И плотно обвила своими кольцами круг, где на свободном пятачке торчала большая голова с откинутой огромной тенью человека, где распылялся перед толпой этот вольнолюбивый пришелец.
Казалось, это была их жертва, их судьба!
- В стране беда, разор, хаос. Есть среди нас без достатка нужной грамоты в новом деле… а он – загибает нам про сладкую редьку… Что они в ней поймут? о-хо-хо…
- Ну, Леший, а не оратор… Чё говорит: кампанию создадим, а чем его хва-лёнка-кампания заниматься станет, сам чёрт не знает. Гы-гы-гы…
- А ты не перевирай! Не кампанию, а компанию создать, коллектив, общест-во, а не какое-то там разовое мероприятие. Э-эх, с орясину вымахал, а понятий не различает…
- А ну их всех в пень…
- Сначала послушай, потом посылай, кандидат на работу… Знам мы таких… Аж с Татарской горы не разглядишь самих-то.
Крупная голова закачалась от своего неожиданно тяжелого голоса.
- Поглядим. Можа, пойдём широким фронтом. Освоим производство новых научно-популярный знаний, к примеру. Да! Ниша достаётся трудная, а потому незанятая... И нечего из себя девку ломать – сказал и в сторону. Скажем, откро-ем производство  такой информации в области управления малым бизнесом, частью, там, в управлении крупным… Скажем, - в области управления персо-налом небольших хозяйств. Для себя технологий наготовим и, конечно, для ор-ганизаций, студентов… Вот вам и деньги. Едрёна вошь.
Хватит, али ещё назвать?
Можа, какие мелочи упустил, уж поправь. Не веньгайся. А то – не разбе-рёшь, какой у него товар – девку корчить из себя мы все мастаки. А в открытии все думаки…
Крупная голова налилась кровью. Жилы загудели, но ни один мускул не дрогнул. Решился тотчас брать быка за рога, сразу перейти к конкретике. Важно не упускать момент.
- Да. Условия необычные, и люди должны быть необычные. Но условия по-требуют от нас столь же необычайного поведения. Необычайные условия – на-ши друзья и попутчики. Поднимут в нас дух, и дело обернётся отдачей…
Подавайте предложения…
Выгорит дело, конечно, не скоро. Каждый, покамесь, поработает там, где и что сыщет. Ежели сговоримся, дело-то выйдет. Был бы кочан на плечах.
- У-лю-лю..! Без заделья знаний, сноровки; ух ты, куда хватил!
- Есть свежие заделы знаний. И свои, кровные, - он потряс над головой из-мусоленной мышами толстой тетрадкой. – Вот, видали? Остальное доработаем вместе, по ходу.
- Еще что за дичь перед нами нарисовалась? Ему шуткой, а он никак всерьез с нами…
- Гу-гу-гу… о-о-о… и еще с хвостом на языке.
- Организацию создать… прилежные отношений в ней… нет, вы послушайте: но не простую, какие сейчас появляются, а сложную. На новых правилах, грит.
Совсем ошалел мужик!
Распалившийся голос недоговорившей кудрявой головы тотчас потушила толпа. Перед глазами встревожились тени; трепыхнулись разом десятки локтей, кулаков, матёрых слов, воздушных поцелуев и ужимок публики.
Разыгралась настоящая цирковая драма! И рот кудрявая голова запнула на защёлку. И гул, и свист, и грозные жесты застили глаза и уши.
- Опять надувают. Опять сманивают в кабалу своими обещалками от Де-душки Лешего: «улучшим, исправим». А дальше, выходит, трава не расти?
- Ги-ги-ги…
- Вер-рна-а! Прежде, чем дело обозначать, пусть цену нервов посчитает. Почем хлопоты обойдутся каждому из нас? Да в картинках пусть покажет: как это будет проходить… А коли не могёт, то пусть засунет свой нос в поганое ведро и не трезвонит. Воду только мутит. Настоящую романтику портит. Э-хе-хе…
- Э-ка, погляньте-ка: богемная птичка сыскалась! Не поддерживам!
-  Ваша правда, граждане.
Где-то сбоку охнуло крыло толпы, выкручивая её тело изнанкой. И разжил-ся силой ветер-суховей – будто всех разом скисшим квасом угостил. И сковыр-нула, снесла толпа с крепких ног кудрявого на обочину. Содрогнулись его куд-ри, некогда красиво ухоженные; помялись, подчиняясь неведомой силе толпы. И зашатались, привстали на ветру под поддавками да тычками локтей под бока, что травинки в разбуженной воде от подоспевшего прилива.
И вырвался, отряхнул свои помятые перья, вскарабкался на плиту снова гортанный голос кудрявого:
- А, небось, не в начальнички и не в хозяйнички набиваюсь к вам. Не в ку-колки, не в коланцы поиграться зову. Я пришёл искать работу. Безработный и бесправный, как и вы. Страданья да старанья чать уродят и работу, и мысли. 
Подумалось зараз: один в поле не воин, а сообча мы – сила. Пускай пока никчемная, пустая и дикая, но сила! Создадим промеж нас такие доверительные подходы, только ахнут со стороны, когда пронюхают о нас. И кто знает: можа, она, эта сила, уже начинает закладываться с этого момента в нас.
- И не калякай, «сват»… Прям такой родной и близкий дух создадим в ко-манде – ни ломом, ни огнём, ни водой, ничем не возьмёшь! – споривший длин-ношеий сжал горсткой кулак и потряс им, как в насмешку над головой.
- Не смейсь! Добротные отношения нам по горло нужны. Аж выше ртов прыгнули цены. Скоро штанов не удержать… Мы сами дадим себе работу. Сами вызволимся из капкана сухоты да нужды. А новые обхождения с человеком… хоть на работе, на отдыхе аль дома, - это поэзия души, ежели хотите. Без неё никуда. Немил белый свет.
Заработают новые технологии в правлении коллективом, хозяйством. Соз-дадим серьёзную конкуренцию соседям по рынку, чтоб не затоптали… так, на всякий случай, возьмём и создадим. Вот на этой технологической оглобле их и объедем. Пущай догоняют!
И мы такую модель непременно осилим. Иначе подохнем поодиночке в этой неразберихе, как побитый кулик на болоте.
- Лестно, очень лестно! Теперь и мы в теме! – с тонкой шеей коряво подре-зал круг рукой, сухватывая вселенским взглядом толпу. – Хошь сказать: коман-дирами и бомбардирами, кухарками да бригадирами станем в одном лице?
Эко чудо! А ещё изобретателей хочет сделать из нас. О-п-пля! Держите ме-ня, падаю… «Добрые отношения»… Хе-хе… Вот нам и будут добрые… Можа, он хочет нашими мозгами торгануть?
-Твои, чать, жена уже исторговала. Худющий вон какой стал…
- А чё? Внушит запрохвосый прожект. Слупит с нас денежку на нужды и мотнёт куда подальше. Хе…хе… Знаем, слышали, читали и прошли…
Длинноносый в пальто с белыми волосами, на котором, видимо, любит от-дыхать любимая собака, вывалился из толпы. Пожевал глазками лица, губы поджал и прогундосил:
- Ну, волшебник! – пострелял бровками, кому-то подмигнул, не находя под-держки, прорычал, как с чужого чугунного голоса:
- Не знай только на чём твоя моделья, аль скелет идеи, держаться станет? – голос его запетлял, завихлялся и сломался в тягучем треске. – Как погляжу: и человечьих рёбер не хватит, чтобы всю твою розовую плоть волочь на себе. А можно ещё словцо вопросительное забросить, раз так?
- С чего, так скать, начали бы свою занебесную задумку, ась? Э-хе-хе…
- А ты не смейсь! Ещё молока мало пил, чтобы надо мной смеяться.
- Ну, а всё же? – длинноносый вцепился, как репей в хвост овцы. Повёл лу-чинкой рук по переднему кругу ротозеющей толпы. - Вишь, мы все хотим знать…
- А начнем задумку, ну, хотя бы не с хамства или чванства друг пред друж-кой, а с уважаловки к человеку, как в сказке, например. Потом приладим к ней строгость знаний. Такую, чтоб «чертям» тошно стало. Уже дело. Али мало? Ещё скажу: станем придерживаться главных направлений в организации кол-лектива и управлении хозяйством, которые положительно влияют на вес нашего кошелька. Так и пойдем прибавляться. А учиться по ходу станем – как это… лучше, к примеру, пообтесать да приноровить к делу.
- Мы, выходит, сами станем с усами. А работать кто станет за нас, блудный кот с улицы что ли? Байки! Кашки мало съел, сынок, чтобы на байки нас разво-дить, вот что.
- Хитро выходит больно уж все. Аж непривычно. Пока на душе от вашей сказки лебеди не плавают, честно сказать.
- Люди, обожжите-ка… Да, стойте, а вы, дайте пролезть,- в середку толпы со стороны митингующих, или с соседней кучки, гребли, как по волнам большой реки, почти по верхушкам голов, чьи-то граблястые руки. – Навроде, как Василий?! Чать бригаду сколачивает… На деле вас нет, щёлкать языками тут, как тут. Василёк? – провизжал верхами голос и утонул промеж голосатой тол-пы.
Кудрявая голова, завидя поддержку, проявила настойчивость. Даже ровную осанку на косую, более свободную променяла, ожидаючи.
- С миру по нитке на свой лад сложимся, чем можем. Выберем кому, с кем и как лучше начинать работу. Доход каждому в карман по вкладу: больше вло-жил в общий котёл организации, больше и получи… Ну, как вам?
- Грех с тобой! Оставляй связи. Надумаем, свяжемся.
- Если-ка сообща и править, и другие работы выполнять, как калякает, то можно и спробонуть. Чать не корову проиграем…
 А дальше волнами и нараспев. На разные лады, на горячие басы и полубас-ки в самые ухи кудрявой головы:
- У-ух, ты! Футы-нуты,  на ножках коцы гнуты…
- А-ах, забодай его комар!
 - Тогда проходите, кто хочет, вот сюды…
Васёк выпулил на Божий свет  из тетрадки, размноженные на машинке лис-точки с адресом…
- Каждый пусть с предложениями подходит – когда, что да как делать. Об-сосём, оттешем, поставим на «магарыч».
- Раз так, Бог даст, свожжуемся!
Когда подрулила к Ваську знакомая подмога, его васильковые глазки совсем расцвели.
И на душе стало совсем по-домашнему.
- Но почему ёрничают они все, рта не дают открыть человеку, ведут себя, будто с нашкодившей самкой? И перебивают… готовы глотку перегрызть. И почему при этом посылают воздушные поцелуи? Почему ко рту подносят кусо-чек… двумя пальчиками, особенно когда при обществе дам, а брешут хуже борзой собаки?
Похоже, совместное владение капиталом, что бутылка со «змеевкой», их больше заинтересовывает, чем нехамские отношения. Иначе речь не зашла бы о магарыче.
Только административные и материальные примочки влияют на порядоч-ность не меньше, чем помятые платьица и кофточки барышень после работы. Похоже, нескоро хорошим завершится дело.
«С этим люди жили и прежде у нас, при натуральном хозяйстве. С этим лю-ди жили, когда вели частное хозяйство. И когда вели дело вскладчину при об-щине. Не вели же себя по-другому при Алексее Михайловиче, при Петре Пер-вом. Нет, не вели. И не вели себя в 1861 году, когда шёл всплеск акционерных хозяйств. И в девятнадцатом, и в двадцатом веке, когда развивались паевые ак-ционерные организации».
- Совесть всё равно стояла с протянутой рукой, даже при накрашенных гу-бах и точеных серёжках. Совести, как в прежние годы нам не хватало, так не хватает и теперь. О чём говорит нам предварительный подбор кадров? Появи-лась ли сладкая надежда, которая питала нас с детства? – Васёк вполуголос проговаривал мучившие его мысли, так неожиданно накрывшие его с головой.
«Когда, положим, человек с сумой готов связать руки человеку с головой, то недостаток морали непременно наступит нам на пятки, пусть мы окажемся даже в чистых котиках. Когда сплошь и рядом неразвитая информация гуляет в наших отношениях. И, когда мы отмечаем стандартность подходов одного че-ловека к другому, штампы сознания, то это нам не намекает ли на неразвитость уважения друг к другу? Не намекает ли о начале перековки толпы в здоровую команду?»
- Выходит, тот, кто более умело сумеет направить ситуацию в нужное русло развития, тот и станет в наших глазах человеком.
«Иначе мы никогда не найдём к человеку главный подход. Иначе все внут-ренние и внешние резервы доходности человека, хозяйства и общества срабо-тают попросту вхолостую», - так объяснял себе эту тревожно-зыбкую минуту Васёк после несладкой работы с людьми.
А толпа почти бушевала… Наплодили крику горячие рты. И вырос лёгкий припляс. Вдруг словно обмерла площадная жизнь. И волну гама, пыла, пересу-дов разом поглотило бездолое нёбушко. Руки заходили, затормошили карманы. Сумочки потонули в перешепоте бумаг. Закрутился, завихлялся, закуролесил над головами снегопад разорванных в хлопья соглашений с прежними хозяева-ми: за спиной кудрявого тяжело просыпалась толпа. Горячие рты перешли на крик.
- Э-эй? …кудрявому… к кудрявому айда… - отлетало гулким рикошетом от зданий, окружавших площадь.
Из соседней толпы, что с плакатами… текли, падали и поднимались повесе-левшие ручейки человеческих сердец, врезаясь в толпу, кажется сливающейся с краем небес, с большой и долгой Волгой.
Над округой занималась зарянка надежд.
- Рабо-оты… даёшь работу?!
Словно тень спины неповоротливого исполина, западая в крике и скандаля, вымеривал сандалиями площадь, сгрудившийся народ возле организации, в по-исках решения.
Сперва томная туча голосов вызрела над головами людей, затем с воем и воплем раскололась о чугунный противовес обещаний бывших хозяев работ и их представителей, перемалывая слова и надежды на культурные и непотребно-стные лады. Потом туча рассыпалась. Заметались её осколки по голым пятачкам асфальта, под чёрным солнцем безработицы, и растворились в кипящей людской горловине водоворота возле кудрявой головы.
Упрямо и неотступно прилаживала они свои рты то к похудевшей, то к мно-госаженной спине толпы. И всё чаще кружило над площадью:
- Хозя-авы… са-ами… ай-да-а!...
На диковинную ширь плечистой толпы заглядывался через окошечко ис-правдом.
                II

В своё время правление совхоза послало Васька Чемоданчика отучиться на тракториста. Вскоре он самостоятельно освоил и комбайн. Там в дали, где под ветром ходят хлеба, скоро зерном наполниться бункер. А из-под его крышки протянет небывалым ароматом дыхания урожая. Васёк изумлённо ждёт этого момента. Будто для минут этих и существовала вся его жизнь, и предыстория вселенной.
В уборочную страду отличился Васёк Чемоданчик. Из заброшенного парка сельхозтехники привёл к дому на подцепке подъеденный ржавчиной старый комбайн «Сталинец». На ветру трепетали останки брезентовой крыши, как лохмотья отжившего свой век тенётника. Ребятишки, зажав носы, показывали на неё пальцем и смеялись, бросая камешками в след. Прошприцованные меха-низмы пахли зачужалыми и непривычными запахами. А чувства, видавших виды комбайнёров, переполнялись завистью. «Вот чудак! Неужели восстановить вздумал эту поганку? Слыханное ли дело». Васёк сторонился досужих глаз, вы-нашивая под сердцем горячую задумку.
Как прилягут стада и до соловьиных зорек Васёк вынянчивал каждый узе-лок, каждую мелочь дорогой сердцу машины. Садился под утро возле трудного блока, сыпал по ветру искры папироски и глядел за реку, на вызревающие нивы. Не уходил до тех пор, пока не оторвал от тугой мысли пастуший рожок и заливистый лай собачонки. А затем обёртывал важную деталь с описанием и решениями проблемы в пахучий от масел платочек. Клал в рабочий карман и отправлялся домой.
По деревне о комбайне Васька судачили разное. Слишком узкая жатка раз-дражала одних; другие роптали на слабую мощность мотора. На «мышиную» ёмкость бункера и низкую пропускную способность обмолота сетовали третьи. Вроде того, утильсырье притащил, выставил перед окнами дома и «молится» на него. Зато машина пригодна для сбора зерновых, кукурузы, проса и подсолнеч-ника.
 Спустя время, дивилось собрание:
- Списанный комбайн, и вдруг ожил. Не было такого. За сезон прошлого го-да Васёк Чемоданчик убрал 718 гектаров зерна при норме 160. Геройский труд. Сегодня для рекордов урожая Ваську выделили более мощную технику. Ком-байн «Дон-1500».
 После уборочной кланялся Ваську и докладывал собранию сам председа-тель:
- Парнишка молодой, а собрал 19 тысяч центнеров зерна. Это при нашей-то не особо плодородной земле. Правда, работал больше в две смены. Нинок, жена его, помогала. Если комбайн выходил в поле из строя, она пригоняла на его ме-сто старый, а этот уводила на ремонт. Так  сокращали простои техники. Васёк значительно расширил жатку. Четыре очистки зерна поставил на комбайн. По-этому намолот быстрее остальных сдавали в Заготзерно. Он – новатор. Другого слова не подберу. Большой бак поставил для заправки воды на рабочем ходу комбайна в радиатор. Божусь, сам видел.
Совхоз решил за высокие достижения результатов труда безвозмездно пере-дать ему в собственность комбайн «Сталинец» и первому выделить хороший пай земли. В этот же год Василию Чемоданчику присвоено звание Героя Со-циалистического Труда.
- Комбайн – за так?! – ахнула испуганно молодёжь.
В доме правления совхоза дробились голоса: бытийный и краткий - партор-га; глубокий с придыханием и уточняющий – председателя.
- Неприемлемое в жизни есть последствие его благоусмотрения.
- Своевременный догляд за житьём-бытьём, а после поправка нарушенного хода к норме - это выстраданный почерк Васька Чемоданчика.
Тёща Васька после дойки совхозных коров нашёптывала Нинку, укладывая домашних спать. Мол, давечи под окнами прошёл чей-то с канистрой керосина. Благо окошко было открыто. Смрадные запахи до самого нутро прошибли. Не к добру это. Озлобились люди. Раньше проносили химические припасы добрые люди горой, сзади домов. Там дорога короче.
Народ в деревне беднел. Вымарывала дворы смерть. Закрыли власти школу и медпункт. Один магазинчик уцелел, а на полках шаром покати. Вскоре пова-дился на мирные улицы чёрный слушок. Следом пришли банды из райцентра. Всё чаще попадались дорогой мужики, прикрывавшие ладошкой разбитые носы. Горе постигало людей. Домашние от греха забивали птицу. Скот вели на базу. Хозяев и там поджидали. Бандиты выбивали у них денежку, якобы за про-ведение успешной сделки и её охрану. Приобретённые семьями излишки земли считались неслыханным богатством. Плату выманивали с передовиков полей и ферм, с тех, кто успел немного разжиться. Те, кто слабее здоровьем и духом, откупались. Васёк Чемоданчик отказался давать мзду проходимцам за подароч-ный совхозом комбайн и обещанный в собственность пай земли.
Вечером того же дня Васькова тёща с неспокойными глазами перебралась с периной спать в сени.
- Если зажгут, в сенцах первая услышу и крик подниму, - обижалась она на уговоры дочери.
Ещё не поднялись избы на утреннюю дойку, оконные ставни их дома вымо-гатели подперли бревнышками, дабы хозяева не смогли выскочить. Тёща Васька услыхала непрошеных гостей и вышла к ним, заложив за собой дверь на-кладкой, чтобы сходу не ворвались в сени. Тотчас принялась стыдить и увеще-вать тех, которые незаконно проникли во двор. За спиной неожиданно гвахнули взрывным голосом:
- Пуляй её, кулачью нечисть.
Приглушенный удар по голове оборвал её тонкий вскрик. В доме просну-лись. Труп старушки скинули в погреб. Метёную дорожку к погребцу кропили сгустки крови.
Васёк сдёрнул со стены ружьё. Выбил раму вместе со ставенкой, пальнул в окно и выдернулся из домашнего тепла на улицу. За ним, держась за сердце, - испуганная жена. На краю улицы отдавались чужие дрогнувшие каблуки. Нинок перевела дух и обнаружила у порожка листок с угрозой. Крестясь, прочитала. Вроде того, если не уступите комбайн и земельные паи, которые вам передаст совхоз, то вас сожгут.
Васёк почувствовал подвох с собственностью. Замерцал взлобке радужками глаз. Он быстро сообразил: длинные деньги на дополнительную покупку земли есть только у начальства и у приближённых к нему. А больших хлебов с выде-ленных паёв им с Нинком век не собрать. И они заутро отказались от обещан-ных паев земли и комбайна в пользу районной администрации.
Спустя три дня, на дубовый крест тёщиной могилки повесил Васёк тиснёную ленточку с дареным покойной матерью нательным крестиком.
                * * *         
Незаметно улёгся вечер. Наседали хмурь и дожди. Шли толстой стеной из-за горизонта. Редкое солнце заглядывало в проталины туч. И отнял Васёк глаз от двора, направляясь в сени.
- Эхе-хе! Теперь зальют. Готова и без того сопрелую землю водой затопить: мало ей, этой погоде, человеческих слёз. Только бы ей строить в небе пляски да грозы. Сколько тины, грязи, клоунады кругом – что у политиков, что здесь. Те-перь ещё и дожди!
И кому нужны они с ихними антикризисными мерами? Сами же кризису понагнали, против воли народа, а теперь что? Теперь оправдывают «макросба-лансировкой» рыночного равновесия.
Пора и черёд знать! Нет бы сделать нам слабинку какую. Так, нет…
А то сделали ихнюю балансировку за счёт стрижиного взлёта цен да обни-щания нашенской рабсилы. И радуются!
О, мать Игуменья! – перешагнул высоченный порог избы, чуть было не убился, наступив на скатившееся по крутой половице куриное яйцо, и напра-вился спать.
- А-а..! Будь оно проклято, это яйцо! Оно, поганое, всё падает невовремя. – Пятку носка подъедала холодком яичная мокреть.
…Пасётся в окошке бабочка. Вольный свет караулит. Брыська об угол дере-вянной ноги васьковой кровати скребётся когтями, потягиваясь. Васёк Чемо-данчик пустяшкой ногтя вынимает из дужки кровати в изголовье ещё не ос-тывший в душе мотив песенки собственного производства. Отымает от сна призагунувшиеся губы. Мурлыча, на подушку запрыгивает полинявшая кошка.
А где-то в передней, будто всплакнули, скрипнув, басы.               
 Горят рябиновые зори, 
                Горят над долгой рекой,
                А Волга, будто ласкает,
                Святой бережок неподкупной волной.

                Играют зарницею лица.
                Почему же? Спросите ребят.
                Вам и реку, и зори покажут.
                О делах, конечно, споют, не смолчат.

                О новинках в работе и живинке
                В набожном краю соловья,
                О гадалке и южной беглянке –
                В зорьке соспелой Волга моя!

                Грэсса турбины годами
                Нужный дают киловатт,
                А Волга-хозяйка уж с нами
                Идет, спешит на бессрочный контракт.

                Все тут охота любить,
                Когда солнце сидит у реки,
                Когда рядастую жниву
                Ночью комбайны ведут молотить.

                Под вожатый клич журавля
                Ветерок попутный губами
                Треплет круп седого коня,
                И сенцом с калачами пахнет заря.
               
                И в ночное ходили, кажись,
                Память навек сберегу.
                И о том, как путевочку в жизнь,
                Вручило родное мне ПТУ.
               
                Но не забыть никогда:
                С зорькой высокой и я возрастал –
                От парнишки со скромной затеей
                И до героя, новатора труда.

                Помню девчонку из цеха:
                На зорьке провожала служить,
                Как первую, эту любовь,
                Выпало мне, пацану, упустить.
               
                Уж и годы свое унесли,
                Так зачем же всему вопреки,
                Мучает душу до боли 
                Луна - вдовое солнце любви.

                Познал и красивых, не скрою,
                Столичный испытал говорок,
                Но Волге я предан душою
                За рябинные зори, за родной тенорок.

                В жизни уготованной частной –
                От холодных до теплых морей –
                Нет зорек рябиновых равных
                Мировой судьбе и биографии моей.
Из-за угла сельской улицы, легонько покачиваясь и припадая на убитое об-ручем колесо, вывернулась фура с тощим задком барахла.
 «Бисерников, видно, притащило… давно глаз не казали, сердешные». – Ва-сёк приподнялся с кровати. - «На днях на забор вешал фуфайки, одеяльца под-сушить, - а то больно перестарался: намочил для привесу. Вчерась глянул: а их уж кто-то прибрал себе…».
- Куры ещё не опорожнились, а товар уже туточки, вон бисерники припоро-ли, - досадовал он полубаском.
Припарадно за телегой тешится колокольчато-дребезжащий шлейф голосов детишек, задохнувшихся стариков с жидкой проседкой волос, трясучкой рук, как пред пасхальной рюмкой, да писк и топотня негустых сучков - ножонок ма-лышни, с год, как твёрдо вставшей в сандалии.
       «Видал их: в пару слились!» В старых казачьих штанах возницы друг с дружкой меряются голосом:               
Как да по Соплёвке – матушке
Петушки ряженые поют;
Ой, да по махры занюханы
Бисернички с подводою идут…
Ой, люли... по махры занюханные
С подводою идут…
Фура дернулась, набавив ходу, и встала. Выросла гора пыли, а вместе с ней и радости от набежавшей детской ватаги.
Горячий обмен куриного жемчуга, бисера на немудрящие игрушки и дешё-вую «Змеевку», в чирках, взопрел лица.
Утро выпало нынче рыжее, переменчивое, калюкастое, как далёкая моло-дость. Подсачивает воздух птичий, людской гомон и потревоженный петуши-ный зёв. «Отдать бы им что… особо нечего, да и незачем,» - досадовал про себя Васёк, оглядываясь округ, насколько взял из окна глаз. – А вон и одеяльце с фуфайками наше  тащат… - грозит обрубком пальца из окна пацанам.
Мёртвый закусанный численник на стене в мышиной прожелти. Прозеле-невшие от времени медные рамки семейных портретов. Выцветшие обои, при-цеплённые к ним медали за труд. Прихвачены кривыми ржавыми гвоздиками грамоты, местные газеты засижены тараканами и мухами. Старое трепьишко, кое-какая хозяйская утварь. Ношеная одежонка под сморщенной марлей, – вот и всё домовое богатство, если не считать птицу, сарай с погребом да небольшой огород с покосившимися столбами, перекинутыми меж ними когда-то редкими жердями. Молчаливая память о молодых и сноровистых ушедшего рода.
Замшелые бока порядка домов чем-то напоминают головы ещё улыбаю-щихся солнцу людей – виднеются из-под чуланной, со старинным узором, зана-вески. Перед парой окон – побитая техникой дорога,  пока в крепкой связке с человеком: кое-где подлатана, подделана.
Через дорогу, за домами, усадами, огородами – обросшая и теперь безрыбья речушка с останками зелени промышленных отходов – дышит молозивным па-ром. Прямо к избёнке вьётся тропинка, прячущаяся в гусиной травке и овечьей мелкоте репейника. И от присутствия на ней живой души кажется совсем до-машней и ласковой, как после отступившей росы.
- Никак полумёртвое поселение? Больно уж всё вялое… И время, похоже, тянется тут долго, и солнце к обеду не спешит подниматься.
Не гонятся скот спозаранку со двора на луга. Не слышно крикливых работ-ниц с фермы. Ни серчавших голосов, наряжающих на колхозные работы. Ни мирской суеты…
Лишь тощая дворняжка проводит тяжким тявком одинокого прохожего или проезжего, да петух порвёт звонкую тишь слабо обещающим криком.
Неподъёмные цены на жизнь и безработица прошлись не по одному кругу по каждому дому, по каждому двору, усаду, по каждой семье. Опорожнили, как саранча в неудачный год, каждое поле, каждый амбар, сарай, погреб, конюшню. Перетрясли каждый хозяйский карман.
Не одна простоглазая душа поизошлась на голос переживаний, пускаясь на-взрыд. Не одна отвопила нараспев с причитками, отплакалась косами до земли-цы, провожая в последний путь кровёнку свою.
Не одна бороздка слёз отметила тугую печаль на сердце. – И обернула, ко-гда-то дышащее свежестью и здоровьем лицо, изломанными морщинами, преждевременной старостью, болезнями, увечьем, превратила молодую судьбу в безропотное и немощное доживание до остатнего денёчка, до смертного часа, что отмерено человеку.
Вырвали жителей с родными корнями с обжитых мест. Проредили людские жизни, обрекая на голод, холод, тяготы, нищету и тюрьмы. Заронили зерно ссор между близкими, родными и просто людьми. А некоторых попросту пожгли.
Но уже этим утром слыхать, как орёт, надсаживается захрястным голосом редкий молодой петушиный огонёк. Тут же учится сманивать к себе и топтать кур, не разбирая возраста.
Режут на пятачке стены сопрелость воздуха настенные ходики, прогоняя сон.
В открытом окошке передней завис, промелькнувший с песней, модный ди-намик и развеял духовито-блудный запах черемух. Куры, утки, выдернутые из кормушки хозяйской рукой, вынашивают яйца, гоняются друг за дружкой в по-исках зёрнышка.
На пригретом солнцем бугорке, возле завалившегося столба сарая, перево-дит дух кошка и собачонка после неудачной игры.
Сбитые с мысли кашлем, лечат расходившиеся нервы за мёртвыми картин-ками телевизора Васёк и его жена Нинок. Собирался было Васёк со всей мужи-ковской прытью к заделью починить ему голос без достатка умений и инстру-ментов, да так и отступился. Достал вместо всего необходимого топор, и тут же смачно проклял всё на свете вместе с «поганым» телевизором.
До исступленной злобы трепал его душу – «ой, трепал!» - недавний поход на городскую площадь, в область, где уйма народу, толкотня, суетня. Рта не раскрыть и ноги не протиснуть, чтоб кого не подзадеть. А ведь выбор работника и без того стоит нервов, физических сил и здоровья, – целого арсенала средств оборонительной и наступательной агитации.
Думка о сколачивании бригады не только окрылила его, придала сил, но и выставила слабые стороны напоказ перед всем честным народом. «Будь он не-ладен, и поход-то этот!» – мысленно отцеплял, как насевший банный лист при-лепившуюся мысль, Васёк.
«Ох, намолол людям, ох, наобещал… сам себе не верил, что и говорил-то им. Дураки! Нет. Взяли и поверили, кукушечьи головы! А я ведь обкатать, об-шлифовать, опробовать мысль занесся на площадь. И только! Теперь хочешь, не хочешь, а вывёртывайся из глупой ситуации. Подведёшь – беды зачерпнёшь! Кабы знать, начал бы не с того разговор, закруглил бы его пораньше», - пере-менился в лице Васёк, переживая по крошкам прошлую картину.
«Сердца только их разжалил». Как хоть капельку из хвалёной самим собой мечты перенести в жизнь, похоже, и сам не знал.
В одной беде со всеми тонул.
«Ну-кось: обвал хозяйства по целой стране! Шутка ли?»
Омут страха перед голодной смертью, неизвестностью кружил человека. Мучил, путал сознание; неистовые силы тянули на дно. От безысходства, в конце концов, спасали шутовство, пустопорожность, шатанье-болтанье с места на место да милые образки шаловливого детства, что застряли в памяти и не думали оттуда уходить.
Но он знал – по глазам видно – его разработки по выводу небольших хо-зяйств из обвала многие ждут. Ждёт и он, и целая страна. Страсть, как ждут!
Люди в одиночку побыть не могут. Куда бы ни шли, что бы не делали, все-гда тянут за собой собеседника, а, если позволяют связи и деньги, то тащат за собой и компьютер.
«Но ни толпой, ни в одиночку не выжить. Работ от государыни для граждан кот наплакал. Все это знают, но больше болтают, меньше делают. А надо бы – наоборот… Эхе-хе…» В гости, мол, не ходи, а положение поправляй.
Надо ещё позарез сыскать людей. «Из нашенских, можа, кто остался… ру-кастый… Что зря печи вылёживают, за бабий подол хоронятся, погоду пережи-дают. Скоморохи! Команду бы сбить из них путёвую. Срушную выковать. Не абы там какую, а первопроходцев. С доходцем, самоуправляемую. Да с огонь-ком и задорцем чтобы была, понимаете ли… Чтоб вскорости вошла в силы. И непременно у всех на слуху была. И пораскрылись бы глаза наши, повесельча-ли, как в полный месяц в томной глубинке ночи», - и Васёк сделал огромные глаза.
Суетно на душе делалось в такие минуты размышлений. Аж щец захотелось. Да фичка там: дичинку глаз теперь на Нинка не поднять. Как ни корил себя, как ни увещевал, всё же признался: «А походец-то к народу всё-таки поганый вышел. Так себе. На среднюю руку».
И пёс его знает: может, за этими сумленьями, глумленьями над собой, кош-кой, Нинком, подвернувшейся безделушкой, крошкой мысли прячется важный подход к людям, чтобы лучше ужиться с ними?
А как тогда без этой лучинки света строить работу друг с дружкой? Как подластиться под каждого?
Ущербная скорбь, тоска раньше срока только осунули его лицо.
Вдруг не так всё легко и просто окажется, если возьмёшься, как думалось недавно, вусейко там, за писчим столом, обнесённым ветхим забором детских и романтических книжек, мятых и порубленных вдоль и поперёк бритвой бума-жек?
Поглядите, только теперь, когда улеглась романтика за письменным столом, что так тревожила душу, стал многое переосознавать. Именно теперь, после жёсткой сшибки с людьми, стал больше задумываться, искать глазами крупные предметы – стены, пол, потолок, дверь.
Тихонько подумайте про себя: после того, как хаяли на площади, плевали в душу, высмеивали по-всякому хором и по одному, поистрепали остаток нервов, задели за живое изнутри; как после этого всего поступить?
Ему вдруг сделалось стыдно.
Он перебирал глазами большие предметы и, в конце концов, с быстротой молнии упёрся в потолок. Казалось, убёг от людей, нырнул в омут, растворился навсегда в серой бездне пространства того, куда смотрел.
Только сейчас, будто всплыв на поверхность за глотком воздуха, пытался выдохнуть его остатки вместе с подходящим решением. И к чему-то промельк-нула первая любовь и целая Волга полевых васильков.
Только в этот момент его мозг застрял на вопросе сотрудничества, на во-просе поддержки друг дружки. Его голова, наконец, успокоилась, замерла на моменте встречного и открытого движения душ.
А в красной пограничине ободка глаз, какие случаются после крепкого сна на закате, не видим, но отчетливо угадываем полуголос просыпающегося. Он упоминает о каких-то попрошайках, нищих, бездомных кошках, собаках и лет двести не видевших грамоты рожах…
А потом начинает угадываться мысль: на работе, дома, на отдыхе, у чёрта в преисподней, где бы то ни было, - всегда человеческое переваживает. Без него сцветёт могильным холодным прахом, рождённая горячим сердцем, задумка?
Не бывать плохому!
Многое складывалось непривычно.
И от того он заглушил раньше времени сон. Даже перебрал по памяти лица – и мать, и отца, и бабушку, и даже сестру матери, и её мужа. И вспомнил их советы, и пожалился каждому, и посетовал на время.
Он проснулся с наледью внутри. Тут ещё этих бисерников притащило! «Хай только подняли кругом…»
Сперва, как проснулся, он гляделся вроде подпотевшей ледышки. Спал: от-куда-то пот? Подмышки майки липли к телу. Куст волос из завитулек вырос на затылке. Ресницы топорщились. Кудри сбились. Укладка на голове напоминала человека, пришлёпнутого сверху лопатой; и была похожа на ровную площадку для пуска бумажных самолётиков.
Вязанка мыслей ворохнулась разом в голове. Он не знал: что, как и когда нынче делать? С чего начинать?
Лёгкая мертвинка сковала рот. И он, кажется, улыбнулся весёлой кошке. Та тотчас улизнула под стол.
Он понимал: не сулила ему золотых барышей и вольно сформировавшаяся казачья община, на которую бы можно опереться, как на мать родную, в труд-ный момент.
На днях набегался, напрыгался он по свежевыбранным атаманцам. Закона о реабилитации казачества всё равно не было. Поэтому официально вступать ему всё равно некуда. «А воевать сердце жены доступно и неофициальному казаку». Дама его и так примет. Без формы. По этой причине его казачья справа, доставшаяся по наследству, пока дожидается под чуланной занавеской, рядом с Нинковыми платьями.
Он думал приложить ко всему голову и разом.
- А сегодня схворнулось что ли: уже кошка, куры… Нинок на ногах?
Рубахи, штанов нет, носок на подушке. Казак, ёлкин корень!
Жизнь ить она повёртывает всё по-другому. Не так, как задумывалось. Каж-дый день  - он требует к себе приспособки. «Обдумки».
Когда же он был в ударе, настрое, когда он был в полёте дум и неуёмной страсти, его глаза плавили свет в кристально-голубой огонёк.
Нынче они едва теплятся. Пригасли, призагунулись. Некогда подвижные его живые пальцы, показались одеревенелыми загрёбышками, и чем-то напоминали младенческие пластмассовые грабельки…
И он отвернулся к стене.
Вот Васька уже не слышно. Он совсем затих.
А на койке вздыхал, подрагивая, надорванный клин его нательной рубахи.
Поднялся же Васёк с подвошкой ревизора на лице, как бывало отец это практиковал перед матерью, чтобы больше утвердиться в её глазах. Потянулся и растаял в ангельской улыбке, как он по утрам привык делать. Вырос, наконец, в набедренной повязке из скомканной рубахи, уцелевшим погоном старшего казачьего урядника и в опорках из старых валенок.
Как ни рылся возле койки, ни копошился, как ни бранил во всех грехах кошку, вчерашнего белья так и не нашёл.
- Ну, Нинок, вор завёлся! Никто ни чихнёт, ни скрипнет половицей. Никого не слыхать было…
Нинок в стирку прибрала, чать, ну и беда? «Возьмёт и не скажет. Ищешь, ищешь потом… Ну, и наденешь, что подвернётся под руку».
Ну, и сморкнулся попутно затем в угол, рядом с шестком, чугунками и ру-комойником. С досадцей пролил на руки воды больше, чем положено. А сам в полуголос корил Нинка; ну, конечно, втайне радовался, что никто не возражал.
Да-а; ну, явно не спелись с жёнушкой!
«Взбаломошенка, деньжатница и пересмешница -  вот кто она такая!» Ну, разве уживёшься? Рай только вера в светлое будущее удержит.
«Ну, и часу нет – мужика гложет. Часу нет – его подъялдыкивает. Часу нет, чтоб не пилила, по кусочкам не разбирала. А вспоперёк и слова не скажи. Ну, ни государыню, ни ужа, мужа не признаёт.
Раньше, ежели бардак в семье, ну, жалились тогда на виноватого его на-чальству по работе, ну, и в партком ходили. Те в свою очередь устроят ослуш-нику проработку. Бывало, что в семью нагрянут. Ну, не приведи Бог!
Ну, придут, скажут там, мол, не так живёте, не по-социалистически. Эгоизм надо в подпол прятать, а не среди человеков выказывать. А сегодня, поглядите: со скандалками ни ладу, ни сладу».
- Ну, вот и заправляют они домашними балами.
«Ну - их… груну только нагоняют, грустно. Кривульки страшные!»
- Где надо, там их нет; ну, а где не надо, то тут, как тут, - выпустил на весь слух голос Васёк и, приоткрыв в сени дверь, переменился в лице. – Ну, сама как и не слышит: о чём я… Пущай, хоть куры послушают.
Хорошо наблюдать за женой…
Было видно со стороны, как Нинок в молчанке душила малогубый рот - де-лала так прежде, когда бабулька угощала её парным, но чуть подстывшим мо-локом, – и туда, сюда застреляла в дверь, носясь по хозяйству.
Проснувшийся караульный ветерок тянулся было за её подолом от косяка, сманутый душисто-терпкими и вяжущимися запахами волос, но вскоре пропа-дал, обессилев.
- Встанет, присядет, то щи прольёт, то звено заденет локтем с ухватом, то притямится мучить до писка слабоватый на ножку любимый табурет. На себя, прямо, не похожа, как стрекоза скачет…
На самом деле ей давно охота было заговорить с Васьком, но подходящего момента как-то не находилось.
Нинок уселась было на табуретку и стала хохотком, с хлопушкой от мух, пасти на клинышке солнца Божью коровку, перекусывая защипанной ватруш-кой. И никакой нечистой силе её не оторвать от пустого занятия! Захочет, так вообще станет играть в коланцы, а захочет – нет.
Её душа молчала, молчала, вывернула круто, по-лебединому, тонкую шею, которая не раз сводила с ума тех, кто постарше, послеклубными тихими вече-рами, и глянула из-под кучных бровей на мужа. Её жалистый язык чуть было присвистнул и поднял нервы в дыбки.
- Вырядился! Кругом и так бар-рда-ак! Дел нет до этого мужикам, так выхо-дит?!  Умные больно все. Только менять ни себя, ни страну не хотят, - вырази-лась, как выругалась – тонко, совсем неоперившимся голосом, - и хлопушкой опрокинула на спинку Божью коровку.
- Васька-куратаська, улети на не-эбо, принеси мне хле-эба-а…
В её поведении Васёк угадал ему что-то мало известное - и отмазку за свою оплошность перед насекомым углядел, и укол мужа за его аскетизм и недопо-нимание новизны жизни, и грациозность осанки, как сохранившееся девичье величие перед мужчиной, и свою правоту. Потому мысль его зажглась и одно-временно, почесть, потухла, замерев в ожидании. Вступать в полемику на этом моменте ничего доброго ему не сулило. Нинок сквозь хищноватую бровь, кото-рую выучилась диковато загибать ещё в девках, с холодком выдавила:
- Спросит тебя рано или поздно народ: откуда напхалось в человека зло? Пережитки капитализма? Небось, так и ляпнешь при людях? Нигилист несча-стный.
Улыбку её подсушил ехидный смешок, и взметнувшаяся было  хищнокры-лая бровь, фигурально изломалась и кокетливо задрожала.
И тут всё происходит так.
Пробует Васёк в последнем остатке духа носками разыгравшуюся от нервов половицу. Давно ногам волю не давал. Почесть, с того дня, как сошлись. До-жимает из половицы старческий скрипучий крик, лезущий прямо под кожу. Ря-дом хоть не стой. Пробует дотошными пальцами кипящие в шорохе страницы рукописи так, что кошка начинает стричь ушами.
Пробует Нинковы чувства: крепка ли окажется на деле Нинок? Ведь вместе передовое кроить, не печку топить. Хватит ли у нее на всё жара? Подходящий ли она мужу в новом почине помощник?
А Нинок будто мается, дожидаясь ответа на свои вопросы.
Васёк же, знай себе, карандашом упирается в текст и носком раскачивает половицу.
И капает, частит, ляпается крупными лепёшками, «наводит на грех», как у несмышлёныша нечаянно сорвавшаяся с игривых губ слюна. Ляпается, расте-кается прямо на старательно выведенные карандашом строчки. Превращает слова в мокрые пятна грязи, бессмыслицы и упрямства.
Горит сперва нетерпеньем, когда Нинок подает непрогретую сердцем, про-смолённую едким словом, луком и чесноком с редькой её главную мысль.
- Ах, ядрена вошь… не губи меня, комар! - Ох, и заводится Васёк!
То привалится на подушку в неположенной одёжке. То глаза упрёт в двер-ной проём, то в потолок или в матицу – сучки примется искать, разглядывать, воображать в них знакомые предметы обихода или из памяти картины, радуясь находкам.
И прощупывает он сейчас вопрос Нинка по долькам. Разделит услышанное на ударные слова и выражения и по своему усмотрению. Перевернёт привычный порядок слов с ног на голову, выуживая из этого «свой» оттенок и смысл сказанного, и машинально скрутит головку пуговицы. «А ведь одного хочу. Хочу, чтобы в каждом человеке разглядели уголки души – личности и профес-сионала. Чтобы во всём был порядок. Чтобы мы обращали внимание на главные моменты в поведении. Мы должны просчитывать эти потаённые уголки в наших душах, чтобы поменьше стало в жизни выброшенного на помойку добра. А то на жизнь без подколки и смотреть тошно.
Она говорит мне, что в лучшем случае я дорос до мелкого сказочника и танцора. Погряз в обезьянничание. Работник непутёвый, что в быту, что в по-эзии, что в управлении людьми. Товар с рекламой никудышные. Подача рекла-мы, видите ли, оторвана от жизни, форма не та. Ни утешения, ни ласки для се-мьи. Зато настроя немножко прибавляю людям. Идеи и поступки в работе, дес-кать, у меня имеют только внешнее сходство с добрым делом. Но нас по одёжке встречают. Щегольнуть в новом фраке в наше время крайне желательно. И во-обще моя жизнь и труд выглядят, как «картинка в картинке». Только твоя кар-тинка, как бельмо на глазу. Чужеродная она.Так вот считает.
 Пусть так. В тесноте да не в обиде. Это меня, может, стимулирует и на под-виг зовёт во имя спасения родины. И тут же прочит, что не моя это работа, а чужая. Моего труда в ней кот наплакал. Ничего страшного. На ходу учимся. Свой большой труд, вот эту книжку, что пишешь, говорит, чужеземцу переда-ёшь. Чужую фамилию на этой книжке поставил, а не свою. Под маской чуже-земца скрываешься. А не догадается, что это самозащита в тяжелых условиях, чтоб на меня скрюченным перстом не показывали, в случае неудачи опыта в малом хозяйстве. Настоящий автор не учёл сегодняшнего положения дел на местах, а труд выпустил. Я его механизм, выходит, поправляю на деле, плюс рекламу продвижения товара этой книжкой делаю. Хорошую или плохую – это дело вкуса. А раз он не довёл до ума свой товар по управлению хозяйством, то пусть его фамилия и светится на моей книжке. Кто больше виноват, тот пусть исправляется. Конечно, получается топтание на месте. В любом случае чужая сторона, может статься, и есть разумный выход из сложившейся кутерьмы.
Отчего у меня такое представление? Скорее всего, от широты взгляда на мир. Так происходит постоянно в нашей жизни. Не так уж и плохо всё. Некото-рые, конечно, публикуют антикризисные проекты, чтобы быстрее закончить своё дело и получить денежки и добрые взгляды. Этим живём пока. Проект, как правило, получается недоработанный. Почему? Нет хорошего контроля, заин-тересованности, знаний? Так это выдумки. А они, как известно, часто развивают здоровость взаимоотношений. А бывает, что просто так надо. Например, для не нанесения экономического ущерба стране, гражданам, для предотвращения дестабилизации обстановки. В чьих интересах? В наших же интересах. А потом в интересах тех стран, которые рады тому, что наше государство богато трудо-выми ресурсами. Профессионалов бывает у нас девать некуда. Они просто лю-бители помытарить по свету. И разъезжаются на все четыре стороны. Такой профессиональный путешественник чужой стране выгоден. Создаются для него рабочие места. Снижается себестоимость продукта, рабочей силы, ежу понятно. Поэтому я тут свою жену не поддерживаю.
 В судьбе человека добро мне видится в двух формах. Прямая форма. Когда происходит игнорирование воли народа. Опять это по стечению обстоятельств, из-за непредвиденной сложности. Например, когда уже представляешь себя вождём нации, хочешь дать народу свободу, которая им и не снилась. Непре-менно же хочется дело направить в правильное русло. Хотя не всегда получает-ся. Больше чем уверен, что на референдуме о сохранении СССР, о котором хо-дят слухи, люди реализацией своей воли останутся недовольны. Вдруг великая страна вопреки их воле, разлетится на части? Зато в людях останется сознание коллективности. Коллективность может пригодиться в будущем. Скрытая фор-ма. Когда под благовидным предлогом для народа, выступает спекулятивный интерес – частника, организации или государства. Часто эти формы маскиру-ются под прогресс. Это заставит нас больше думать, прежде чем совершать ка-кие-то действия. Обе формы управления не ведут к серьёзным прорывам страны в будущее. Зато приобретём опыт, которого у многих стран просто нет. Имидж в наше время далеко не последнее дело. Наглядный пример происходит у нас в команде.
Чтобы выжить, опираемся на научные и философские взгляды Дж. К. Гэл-брейта, П. Дракера, А. Н. Маслоу, Ф. Герцберга, Д. МакКлеланда… Однако подходы этих иностранцев несподручны нам. Радует их свежий взгляд на жизнь. Подходят к проблемам совсем с другой стороны. Это развивает их. И нам такого развития хочется. Местные учёные дали на иностранные и некоторые наши наработки в области управления небольшими хозяствами положительные заключения. Время от времени, год от года мы развиваем наши исследования. Учёные отзываются о них положительно. Конечно, опыта по малым хозяйствам у нас нет. Он только нарабатывается. Кроме того, по уши увязли в чужих способах работы. Сидим и списываем друг у дружки решение задачки, как тормозные школьники. А результат каждый выдаёт за свой, как за истину первой инстанции. Нетворческое подражание - бич нашего времени. Поэтому адаптация наработок к конкретным условиям остаётся никудышной. Не учли важные вопросы воспитания, образования, управления, культуры человека пе-рестройки. Чиновники и авторы объясняют неудачи недостатком финансирова-ния. Думаю, что мы просто привыкаем к своим ошибкам. Я попытаюсь, конеч-но, вывернуться из непристойного положения. Говорят, смелость города берёт. Ну чего вы хотите? Человек сегодняшний - на перепутье. Ему как-то надо вы-живать в этих условиях. Перепутье это крест человека. И он несёт его всю жизнь. А жена винит меня во всех грехах. Надо признаться, такой подход укре-пляет в ней честность, а во мне силу.
 Нигилист, говорит. А ведь он испокон веков в нас живёт. Внутри нас. Скрытно. В каждой клеточке, в каждой загогулинке. Во всех дисциплинах и между ними. Как бес поселился. А взять его психологизм, то и вовсе он ока-жется не только в системе рассуждений, но и в системе действия, поведения, способах решения болячек, в стиле работы и жизни. Больно кидаться словами привыкла. У одних, скажем, добродетелью является не любовь к человеку, а идиотизм. У других добродетель - самолюбие. Полагаю, что такое мировое яв-ление от творческого бессилия. Следствие кризиса рациональности.
Ну и народ пошёл. Не народ, а жесть какая-то. Власть отдаляется от просто-го народа. Жены от мужей. Дети от родителей. Граждане от государства. Лич-ность от общества. Право от правды. Сердце от ума. Хаос маскируется под по-рядок». Васькова бровь уже виснет над Нинком, сжимается, гребешится, будто её хозяин готовится к решающей схватке с пробравшимся в их избу непроше-ным гостем.
А заведённый жест руки за голову и скуп, и не уверен. И локоть шуршит по обоям, что поток воды по стене в ливневую погоду. А пальцы начинают распу-тывать, раздёргивать и ломать волосы толстые, как на лошадином загривке.
 Бровь на лице, будто соизмерила Нинковы чувства, крепится и становится послушной, будто себе одной понятной и про себя чему-то улыбающейся. По-том Васёк правит чуб.
В ответственный момент должен быть хорош и сам.
- Диспут, что ли, у них намечается семейный? А требований друг дружке не выдвигают. Вроде, ссора, а шума и гама нет. И самих «диспутёров» ни со двора, ни из сеней не слыхать. И не понять их семью, и не разобрать.
Разговариваются жестом. Перекидываются редким словом. То ли тайная слежка друг за дружкой? То ли особая игра какая?
Бывает, что человеку выгоднее спор без пожара слов, крепких или лёгких столкновений лбами. Бывает, что сами себя спрашивают, себе сами же отвечают и доводят до сведения другому свои мысли, и передают свои ощущения.
Такое бывает, когда общий знаменатель в отношениях не могут долго найти. И по-другому просто не могут. И живут, и радуются свету.
И потому и кисло, и пресно «молоко разговора» в одном балакире. Только не каждый его нынче принимает. Только те, кому оно помогает.
И тут Васёк собирается с мыслью:
«А то откуда напхалось зло? – спрашивает, - пережитки капитализма? Надо, ить, ей так вопрос ввернуть…» Он поймал ее взгляд.
- Божечки упаси! Не придёт и в голову так объяснять. Не прошлый век, и год не семнадцатый. Мотри, не зауши тубаретку, а то её без ножки оставишь. Дедушки теперь нет. Забот придашь. Вот этось мучился только с ней.
А то! Ить, всё зависит от человеков. Дались тебе «богатые», «богатства» и прочая Марксова чепушень. А то она нынче больно ругательная с трибун. Ить талдычу тебе одно и то же… Уши, аж у кошки вянут. Ишь, как стригёт ими!
А людям объясню просто, если спросят: богатство не достояние, а у нас, скорее, нелегально нажитое состояние. А его бы почаще вертать и пускать в общий оборот. Тогда и зла в человеках станет меньше, - и палец Васька затан-цевал с кудряшками, заволновался, перекручивая трудный момент истории ук-репления семьи, и по случаю новой будущей организации людей, по случаю их отбора, задрожал, зачал вить кудесное гнездо на затылке.
«Вот и с подбором команды станет нелегко, как с Нинком. А ить, если таких Нинков принесётся целый сабантуй, если они еще похлеще окажутся...?» - мор-гает, додумывая будто глазами, Васёк, и начинает поглядывать то в окно, то на жену, стараясь ровнять тон.
«Ай, их легче не брать, других и вовсе может не окажется. А с которыми жизнь свела, им ведь не откажешь, на холод и голод не выбросишь, как нелюдь не поступишь. Человек ведь…» - он промямлил что-то еще про себя и сменил сторону предмета.
- Да-а… Вон какие прутся по небу облачища из-под занавески! Сердешные… Ну и погодку подал Господь! Для их семьи страх Божий.
Спустя какое-то время всё успокоилось.
Нинок, пронятая ветерком из окна и Васьковыми переживаниями, покорно пригнулась перед образками, как делал когда-то Васьков дед, пустилась в чулан. Поближе к печке. К огню.
Теперь ей легче стало обсасывать, перебирать заново заронившееся слово, обдумывать сказанное. Запивать представленное глотком молока.
Тут у нее всё под рукой!
Она поддала жару сладко-рябиновой ягодке чувств, своим ощущениям. И всё теперь за тряпкой и водичкой из рукомойника, что принёс вчера муж, когда процеживала сквозь ситце памяти похожий разговор.
И украдкой, будто от родителей, заглянула тут же в зеркальце.
И голова загудела. И нервы всколыхнулись вслед за убранной в плотные вытачки платья грудью. И после того, как удалила лишний волосок на брови, закружилась за кастрюльками.
До потолка вырос, пущенный на волю, глуховатый вой посуды с перезвоном воды. Прошёлся передним углом с образками и рассыпался по избе. Нинок от радости перевела жаркое дыхание.
- Видимо, так принято было общаться?
Видимо, к этому пришли, чтобы в процессе поиска лучшего отношения ме-жду собой, подталкивать себя и мужа к новой мысли и её решению.
За окнами цепляет ветками вишнёвые листья молодой клён. Вот приклонил-ся уже к окну. Заглядывает внутрь… машет лопушистыми листочками. И он, сросшийся с шумом бокового палисадника, словно приглашает окружение к легкой беседе. Так мало-помалу складывается жизнь.
Все жили обстановкой.
В этот самый момент застал Нинка Васьков голос и тотчас расслабил её.
- Это не облака. «Вечно бурчит…» Сроду так не ходят. Ни разу не видела. Дым тянется. Баня, чать, у Гуни Намоновой вытапливается.
- Похоже на то! На чужом горбу, калякают, в рай не уедешь. Все это давно знают, но «ездить на людях» до сих пор многие не отказываются. Как пакостили друг дружке, так и пакостят. Вроде того: в рай не уедешь, но и беднее не станешь.
Хорошее ли дело дым в окна да в глазки пускать?! Вот такие «салазки» мы нынче выкидываем.
Короче говоря, виноваты все в этой непутёвости – Фенька, Васька, другие… но только не я. Все обвиноватились – видал её?! А выйти начистоту друг перед дружкой, выходит, и некому, и не с кем. Думаю труд, а следом и основные со-бытия, вскрыли издержки нашей психики в историческом процессе перестройки миропорядка. Ить как не повернись, а сами создали себе поганые проблемы. Потом пытаемся форсировать психические ресурсы. Единую нитку поведения потеряли. Зато самооценку себе завысили. Перфекционисты по отношению к другим, но не к себе. Вроде, рядом со всеми, но не вместе. У нас примат формы над содержанием. Часто встречаем начатое дело, но не законченное. И так да-лее. Стало быть, бытиё есть сплошные издержки… и насмешка, а человек обре-чён на грань выживания. Вот и весь всеобщий эффект из этого состояния. Аль не так? Так, конечно! Никто только в этом не сознаётся. Совесть – тонкая мате-рия. Разве она этого позволит.
Сперва Васёк жарко обнимает глазами каждое вороханье Нинкова платья, пропитанное обедами и свежими молодыми силами. Сперва сморчковатый, в саже, палец Васька музыкально пишет в воздухе кружева, приплясывает и заде-вает обои, пользуясь временной свободой. После ищет: как поправить, прибли-зить к себе шаловливо-игривую струнку её голоса.
Наконец, воспоминания о прежних ухаживаниях за Нинком берут за душу, и Васёк щурится.
- И долгим, должно быть,  и зазывающим покажется его взгляд кому-нибудь со стороны!
Шутка ли: жить с человеком, глядеть почти в одну строну, питаться с одно-го стола, из одной чашки, каждый раз выискивая в нём добрые или худые по-рывы чувств, а затем думать: куда же они и к чему приведут?
Ненасытно и ревностно становится в такой ситуации.
Тешит Нинок горчинку встревоженных нервов.
Вспоминает, как мать её любимого дитя первый раз в угол поставила за ни-кудышно помытый пол, неудачную поглажку белья. За то, что масло пролито из лампадки под Божницей. За то, что без спросу своей суёжкиной рукой к икон-цам лазало.
Попискивает назойливо, как комар, табуретка под Нинком и пишет на полу хлопушка: вроде, Нинок что-то важное для себя решает.
И невидимые, и непонятные другому буквы кувыркаются, ломаются очер-тания, сливаются с тенью хозяйки, наезжают друг на дружку, как младшеклаш-ки, и помечают Нинково лицо юношеской гордостью,  забавой и диковинно-притворной улыбнушкой.
И солнце, ить, меняет человека. И плохое отступает. И покажется он сам се-бе в эти минуты вдруг кем-то особенным. Простым и непонятным. Ожившим после утренней суеты. И снова думающим мечтателем о жизни. Внешним по-дарком судьбы.
С тем и живём!
Поутру петляла, петляла по сучкастому полу Божья коровка, играла, играла с Нинком, доверяла ей во всём, и по ладошке ползала; а к обеду она поднялась и улетела в форточку.
- Как же так: поили, кормили, на ладошке грели..?
Она словно спешила к вольному свету, подарив напоследок человеку трель тонкого и светлого узора от торопливого крыла. У каждого своих забот полон рот.
У всех хлопот – вязанкой не унести.
Прошёлся ставнями учёный ветер. Сверился с прошлыми наработками. За-глянул за горизонт. Внёс коррективы. Сбросил в прихожей на землю мешковину для ног. Грязь обмёл со скребка у крыльца. Поиграл с дверцей сеней. До-вольный, заглянул в избу, растворил створки окна, обновив спёртые запахи вя-лой испариной колевины и смолистой щепы.
Перемены ждали людей.
- Подь-ка сюды, - не ожидая отклика, кликнул Нинка вершинкой голоса Ва-сёк и прибился к окну.
Он тут же сцвёл кудряшками, взлохматился и утонул в набежавшей думке. Косо приподнял, скорее поддомкратил ухватиной руки некультяпистый тяжё-лый подбородок и как-то неловко перекрестился на деревце в окне.
Сперва его горячее дыхание прибавилось, вросло во всю ширь звена. Потом покрыло стекло влагой с изломанными углами: запотело.
Пальцем рисовать можно.
Позже он уловил в напотевшем стеклянном ситце теплынку, оставшуюся от дыхания. Она была особенной, как бы едва уловимой осязанием кожи. Она была выболена душой и скоро растворилась под его сердцем, побудив мысль.
Где ты, тенистый мой берег надежды со скамьёй у самой реки? Как найти тебя, вернуться к тебе и не потерять, глядя вместе с тобою в душу мою?
Где ты, мой бережок, что соединяет людские сердца? А, может, ты остался в свадебном танце и лунной грустинке, что сливает воедино двоих ненадолго и потом в суете забывает о них? А может, ты в белоснежинке вишни цветущей весны, что сперва в колыбели качает наши сердца, а затем растворяется в по-тёмках быстрого вечера?
Где ты? - спрашиваю тебя, как судьбу, и зову.
И как лучшие и высшие годы ценю! И тихий слышу шелест платья любви. И нет привычного щебета птиц. И нет без тебя песни, зовущей к истокам малой родины.
Только высокая левадка тополей за огородом, посаженная ещё дедом, гля-дит молча и манит, будто к себе.
Вдруг он смутно различил останки следов добрых отношений между людь-ми, где-то у себя за спиной. Они почему-то крепко цеплялись за память. Теперь он лучше понимал: где и как их искать, чтобы привить в новом коллективе…
Всё сохранила память: то лучшее, что нашла в прошлом. И то, что он стал сдержаннее. И то, что Нинок на его поступки больше не сердится с утра. И то, что он многое стал больше обдумывать, глубже. И про любовь подумал, что так дорого ценит в отношениях человек.
Огорчало только то, что любовь, во всех её проявлениях к природе и чело-веку, не находит применения к важной ситуации на работе, дома, на отдыхе, - Васёк испытывал теперь от этого новое чувство. Чувство частичной удовлетво-рённости.
Скрала наша Нинок шаг, придерживая дыхание, зависла было, как перелёт-ная смерть над непокорной головой мужа, и приткнулась к раме, будто к живо-му и родному.
Бывает, и простые окна объединяют сложные чувства двоих.
Яснее ясного заслышала она и боль, и вздохи, и мысли, как ей показалось; будто посланы они от ставен веков говорящего неба, а не от Васька.
«О высших материях вспомнил, значит, любит», - так поняла она мысль мужа - далёкую и смиренную.
- И какая же проявилась неведомая сила на бабьем лице! – кажется со сто-роны. - Она разом, как в горсть собрала, и не пустила на волю зёрна расходив-шихся чувств.
Может, такие редкие мгновения, открытые однажды в древних веках, по-вторяются, рождая новые минуты радости и продлевают нам жизнь?!
Она вздохнула теперь глубоко и собрала полные губы, налитые печалью. Повертела ими скупо, пока не изошлись постыдным огоньком ямочки на её ще-ках. Вырвала у времени золотую минутку улыбки, оставив эти дородные стихии в каком-то по-детски лукавом удивлении.
- Густо вон баньку топит, мотри как…- перекупил Васёк щемящий взгляд её глаз.
Он закипел. Как отчаянный, как испытавший крайность положения человек, и - готовый к разговору.
- Утри нос-то, вон, в саже…
Углём чадит, похоже, не хворостом, как мы… Склонился под ветром в пояс. Через конёк валится, как забулдыжка, дым-то… Хорошо, что есть не просит под окнами, а то все глаза проест. Почитай, годик с небольшим, как живёт на широкую ногу. Уборную напротив нашего колодца устроила за забором. Зло одно будит.
Васёк помолчал, но соблазн говорить одолевал его с новой силой.
- Вот недавно одна кофтёнка с большого вязального крючка на ней мота-лась. А в прошлый раз, гляжу,  вязка на все цвета клубков и размеры крючка. И женихов в ней встречает, и стирает, и в бирюльки с дочкой играет.
Вся духами пропиталась: французскими, голландскими, итальянскими… Бог знает какими! И пузырьки напротив дома валяются. Кажется, опыт предков со вседозволицей, нахальством, упрямством и голым бесстыдством в ней слыхать.
- Есть чем топить, вот и топит, - словно взвешивала косо собранной бровкой каждый его сказок жена, вытирая нос.
- Знамо, есть…
- Мотри, звено-то не лопни локтем.
- Красиво получает, живёт, ширится, топырится и купается в косметике. И помои перед домом льёт. – Васёк пробует разговорить Нинка, чтобы сгладить пред ней свою отдалённость, которую он в последнее время чувствовал и не находил подходящего момента, чтобы начать разговор. Оттого и речь была как признающего свои недоработки человека. И он всеми силами старался это по-ложение исправить.
- Конечно, не любой сможет деревенский мастак к себе заграничных угово-рить, зазвать, вытребовать в нашу глухомань и всучить им работу.
Нашему брату не больно кланялась, когда и дел не доверяла. Почитай, за-морцев нашла. И лучших знаек в этом нежном вопросе. За всем этим, как во-дится, стоят нелёгкие дни, горючие луны, сомнения до слёз. Слилась со време-нем, выходит, её мысль-то?!
Ни как у нас, конечно, у «петрушек», хоть и помои на задах за домом льём. – Васёк покряхтел от удовольствия даже, видя, что Нинок его просто слушает и не перечит. Это был, конечно, им хорошо проверенный ход, который мог при-годиться и там, на работе с людьми. И он спокойно, можно сказать, продолжал.
- Теперь на мороз, ни ветер, ни разговоры, ни слухи не страшны.
И тепло по трубам пустила. И бежит оно к ней прямо в подол из далёких чужбинок земли. И в избе как солнышко светит, от батарей…
Отрезала, ко псам, электрику нашу. И, на удивленье нам, отгрохнула себе такую завидную оснастку рабочего места, что от лесов и до морей по стране днём с огнём не сыскать!
Вот она где, оказывается, любовь-то в человеке водится!
В истоках души. И до чего же они глубоки! И не каждый потрогает их, дос-танет, примерит и потянет в жизнь. И, кажется, в извечном поиске только от-крываются эти истоки любви… - глаза его покрылись каким-то упоительным блеском нежности и ласки, хотя голос оставался ровным. И Нинок уловила это.
И мы на верном пути!
Железные люди среди нас живут. Комсомол …девятьсот двадцатых в них, видать, заговорил.
- А ты, вусейко, в тот раз калякала: только язык да руки говорили… Её у двора, дескать, не видать… Вот и не видать. В заботах, хлопотах, сутолоке вся-кой поисчагрилась. Настиралась, наготовилась, вёдер сорок воды только в баню отпёрла; а за топкой пляски сколько? Пальцев не хватит считать…
Вот и не видать…
- Что и говорить об этом… - голос Нинка сделался мягким и совсем своим. А Васёк в этом знаке разглядел для себя даже уважение. Поэтому он с удоволь-ствием продолжал верить, что в отношении людей заложена великая мудрость эпохи. Важно вовремя её разгадать и понять, как Нинка, например.
- Вышло, Нинок, так, что у неё забота на дому, как у многих. Но своя, ни с кем и ни с чем не сравнимая работа. Начальство, хозяева, инструкторы, управ-ляющие за тысячу вёрст. Сама живёт под высокой луной, с чистым воздухом и девичьей мечтой в глухой деревне.
И труд ладится. И кругом хорошо. Только банные обмывки, золу всегда в сторону нашего усада сбрасывает.
Так – лафа, а не работа, выходит.
Зато с коллективом калякает виртуально. К слову сказать, на почтительно-девичьем расстоянии. Зря глаз не кажет к ним в офис. Получается, рука руку моет, губа подпевает. Однако идут навстречу – начальство-то.
Все, стало быть, условия ей. Соседям выставляет свои.
В окно, вон, не ботнись…
И Нинок тихонько отвела от звена плечо, и подумала: как хорошо ей сего-дня от этого разговора. И даже хотелось дольше жить этими минутами и никуда не уходить. И наблюдать, как необычно покачиваются от голоса его кудри, и ровно роняется голос, что музыка в зале большого клуба. И ей хотелось от это-го только слушать.
- Она денежку бережёт на поездках, да время, - голос Васька сделался со-всем бархатным. И чтобы не казать Нинку глаза, чтобы она не подумала, что ей заговаривают зубки, решился продолжить мысль ровным голосом, выделяя не-большие паузы для развития её интереса.
Заботы, видим, меняют людей: и от этого становишься живым, самобытным первопроходцем, впитывающим душой свежие подходы, человеком.
- Скажем, ладно и хорошо пустит дело. Выкроит часик, другой на переинач-ку программ, - вслушивался в свой тон Васёк и легонько на новой струнке про-должал.
- Потом, а потом она успеет пронюхать спрос, выбрать момент, тон, погоду на рынке, красиво подать рекламу, а по-нашему - осуществить правильное взаимодействие человека с организацией. Через эту самую рекламу заинтересует покупателя. Затем, придаст товару новое дыхание, изменит его свойства чуток и бабахнет попутный похожий товар под старой вывеской. Ну, и огребёт с этого дополнительные денежки, прибавочную стоимость, так сказать, о которой на её фирме и не прознают.
Сноровистость, изобретательская ушлость ею правят.
Плохо ли?!
Иногда ласково поздравствуется. А в глазах всё же своё: вот, мол, как я на козе объехала вашего брата. И вы мне, вроде того, не ровня: ни на стельки, ни на запятники не годитесь.
Чать, так думает об нас, недотёпах… - Васёк хотел сказать про себя «я», вместо «вы» и «обо мне», вместо «об нас» но не осмелился. Ведь при необхо-димости Нинок это использует в своих целях, против него, подвернись случай. А, стало быть, чтобы так не получилось, решил заодно узнать: с кем Нинок в подобной ситуации  – с ним, или разделяет мнение соседки? Поэтому он, во-первых, обобщает, говорит не только о себе, но и об обоих вместе.
Во-вторых, на кону ведь не только семья, но и будущая команда, бизнес, выживание самого человека в совсем нечеловеческих условиях. А технику взаимоотношений надо доводить до ума не завтра, не когда приспичит, а уже сегодня.
 Ничего нет важнее и выше, чем добрый настрой в отношениях с человеком! 
Иной раз не сразу догадаешься: куда и как правильнее держать путь в друж-бе? Как донести чистое и сокровенное начало?!
Чувствуется, как после сказанного преследует тебя неотступная тень, тень осуждений, сомнений. Из головы иногда можно выкинуть эту предательскую мысль, но скрыться от неё навсегда невозможно.
Это простая, возможно, по-крестьянски грубая, топорная, чёрствая, нелепая, чёрная шаль сомнений и кривотолков, вразумлений и раздумий. Но за ними - живые люди.
Их можно научить терпению, но нельзя от них отступиться.
- Летось, ветром дует с сельмага, как ребёнок подскакивает на ножке. А са-мой давно за семьдесят. С высоким причесоном, в красных калошах с бортика-ми из крокодильей кожи и с пятачком скотиньева навоза чуть выше подошвы.
Запахи блестящей кожи заглушают аромат луговинных цветов, бодрят, и непременно хочется почитать что-нибудь древнеисторическое. Модницы того времени всегда хотели и мечтали, чтобы их заметили. 
Другого-то ничего не остаётся. Иначе можно нарваться на хамство.
Кстати, на её правом плече – сзади и спереди сказано прямо. И обозначено даже заголовком с красными буквами: Инструкция!
А забегая вперёд, скажем: такой подход чем-то напоминает сократовский. А Сократ весьма ратовал за совмещение прекрасного и полезного. К примеру ска-зать, красиво расписанный щит. С тех пор инновации  с изменением некоторых свойств предмета или его самого переместились и на дамские платья. И наша дама весьма об этом не сожалеет.
Выходит, принцип от каждого по новаторской способности, каждому по инновационному труду возможен в наши дни.
И он – уже не за горами! Доброе общение считалось полезным для красоты и гармонии духа. Соседка, видимо, подначиталась и немало по этому вопросу.
Блудному глазу и приложиться негде к её телу. Серебро в ушах, на руках, груди, подоле, - везде. А сидит на ней платье, не платье. Три капюшона. Один от ветра, другой от ненастья, последний от солнца.
А для любопытства или знакомства с её новыми идеями в организации нам не надо тратить время на улице, к примеру, срочно рыться в планшете и читать высокограмотную литературу для специалистов.
Ни к чему теперь.
Все учёные мысли по взаимоотношению человека с организацией или дру-гим важным человеком представлены в художественной форме в колонках тек-ста, рисунках, сценках, снимках прямо на её батничковом платье.
А чтобы не загружать её чересчур занятую голову назойливыми вопросами, расспросами, пересудками и прочими непотребностными мыслями, скажем, при ходьбе, нужно просто следовать строгому правилу. Например, дождаться, пока дама соизволит остановиться. Затем нужно обойти её кругом, пробежать глазками изложенную на платье информацию, поразмыслить и ознакомиться глубже с интересующей темой на платьице самостоятельно.
- Но каково глядеть на неё прохожим да при нашей местности, цветочках, лютиках, одуванчиках, василёчках, неугомонных и певчих вечерах?
Романтики в ней всё же для человека не хватает.
Ась? То-то, милка, молчишь…
Шлёпанец на ноге вон только вертится, по танцам, будто соскучился.
И Нинок мягко покачала глазками. И мелкие канавки спустились от глаз и потонули в румянах. И Васёк, подзаряженный чистой энергией, заглянул ей в глаза, будто искал: где же в эти самые моменты может возникнуть слабое и не-доброе место во взаимоотношениях? И с человеком в будущем коллективе мо-жет всякое случиться: может сорваться и нечаянно нагрубить.
А если тему вести дальше, то и вовсе устанет от неё. И такой кадр в команде станет не лучшим. И надо быть готовым с ним работать. Искать подходы и к нему. А пока, видимо, Нинок не против, чтобы с ней и дальше работали так, ле-гонько. И Васёк старался.
- Да-а… Несётся как-то – плечи назад, голова мёртвая. А ноги бегут. Бегут впереди самой хозяйки. Сидит в ней и правит, все равно, что Леший царёк.
Хорошему казачине за ней не угнаться, не поспеть ни в бурю, ни в зной. Ножищами простригает воздух, как доармейский юнец. Плывут только швел-лерки скул. Плывут себе плавно по вольной дорожке.
Походка, кажись, и та под уголок скорости заточена.
Беда с ней, а нам – раздумье!
Может, в этой свежести взгляда и спрятаны сердца дорогих нам отношений, без которых и доброго шага ступить нельзя? -  последние слова он добавил ти-хонько, как про себя.
И нету без них ни счастья, ни веселья ни в лунную ночь, ни в солнечный день, ни на закате дня. И, лишь, как красуясь собою и гордясь, мелькнули перед глазами заглавные буквы какой-то зовущей инструкции.
- Бывало, у часовенки чуть забрезжит рассвет, налитые свежестью души, лу-га ещё спят, от воды пар поднимается, а она уже оттуда, из родничка-то, бидон святой воды чалит.
Бывало, идёт, как пастух, сплёвывает, сапожищами застоявшуюся землю будит. Со двора во двор, к примеру, обойди, и все подтвердят: мол, каленым словом, но кого-то обязательно за глаза подденет, кого-то уколет, ужалит, но обязательно обидит.
За каждым, грит, своя чудинка водится. Грех, мол, не обсудить. Помягче, выходит, когда в глаза кому нехорошее скажет.
Потом как подменили. Первая здоровкается. Как приветливый мужичок, шапку приснимет. Уважение имела, вроде того, даже к собакам. Признаться, одно сердце человека с работой делила.
Теперь, надо понимать, разговаривает с каким-то напевом, присказкой. Молчанкой больше людей обходит. Нос кверху, глаза в землю: «в упор никого не вижу».
Зазнаётся. Пустила дым в окна.
Ну, ладно там, дровами бы протопила. От них и дым не такой страшный и горький. А, ежели, в баньку бы нас для приличия попросила, то и на дым на-плевать…
И не больно надо. Своя есть, чать, баня.
Портрет только дому портит. О соседях, выходит, не думает. На своё, ка-жись, только дело молится, а не на Божьи образки.
- А ведь и правда, виновата, - подхватила Нинок. - Дым вредный. И как раньше, милушки,  на это внимание не обращала?!
- Человека с жальчинкой в душе в ней уже не разглядеть, - прибарабанивая засидевшимися подушечками пальцев по стеклу, откликнулся Васёк, – что ус-мешка в глазах, что эти её новые калоши, что платье, скажем, или походка – во всём больше плутовское проглядывается, господское.
Только строгая грудь да утончённая белая шея заставят нас при встрече с ней умоляться…
Было видно, как влетела и вылетела со звоном в окошко муха, когда хотел что-то важное сказать. Вместо этого только произнёс: «муха, а как на мозги влияет-то… пропади она пропадом, эта муха».
– Ботнешься: вон махор на чулке о тубаретку задела, гляжу… Зато вид осо-бый станет, когда часть внутренностей от носка тубареткину гвоздю достанется, - высмеял Васёк, ковыряя, сам не зная для чего, паклю из-под оконной подушки, а затем, свивая из неё хвостик.
- Ботнешься… не ботнусь уж. – Нинок расправила махор и опять вдавила спину в угол косяка, вслушиваясь в его голос. И опять ложатся рядами воспо-минания о текущем разговоре. И опять во имя какого-то дела… «Можа так и надо..?»
Накануне, до принятия закона о кооперативах, Дуня, как помнится, в загоне была, мрачная такая ходила, доходяга, но - неуёмная. Только калоши блестели у сердешной. Правда, тогда они были чёрного цвета.
Ходила, чать, не дашь соврать, куролесила, аж пыль под окнами стояла у Кодонькиной завалинки. Вытанцовывала перед мужчинами всё на талой веточке чувств. Мужицкую слабинку искала.
Искала как понравиться, полюбезничать да пообниматься покрепче. И до тех пор воспалялась вся, что платье поднялось до самого пупка, прости Бог, кружевами ходить стало. Закружилось, завертелось около её ног вместе с не-угомонным лаем чьей-то собачонки.
Тогда мужики углядели, наконец, её вихляния и заигрывания перед ними. Однако на поводу ситуации не пошли.
Ещё чего не хватало! У всей деревни на юру стоишь!
Постояли, пошумели, похихикали, подыграли язычком да как-то исподволь пособили ей умишком разжиться.
Так с того разу скотину со двора долой. Так и из сердца местных мужиков – вон!
А, как денежку от скотины выручила, так и у завалинки больше её ноги не видали. Зато больше у чужих машин задом вертела.
Вертится, а на усадах калякают: «Горе мыкать куда-то понесло».
Потом, бывалочи, как не спрошу, мол, здорова ли? Так, грит, неколе мне тут с вами романсу водить.
Однако кормила на зорьке свою тощую печь старой щепой с совхозных ко-нюшен. Тут же кляла во все лопатки председателя из-за никудышного сторожа. Обила с десяток порогов, пока навяливалась в городе на работу.
Так толку – бес с редькой!
И тут Ваську стало важно: отчего Нинок так мало говорит с ним? И рот, и губы её, казалось, делались меньше и меньше.
 Поэтому непохоже, должно быть, на обиду.
И, главное, мало говорит, а всё равно не уходит куда-нибудь по хозяйству. Продолжает стоять. Чего-то дожидается…
Теперь он попытался поднять на неё глаза, как когда-то он делал в юные го-ды. Хотелось подыграть, как прежде, взглядом, который так любила, особенно шумными вечерами. Он попытался получше разобраться в причинах этого. Он хотел, чтобы она, наконец, расчувствовалась, рассказала о наболевшем.
Он даже сделал над собой усилие и приподнялся; но как раз с её стороны вставало солнце. И было не понять ни её глаз, ни желаний.
Он даже вспомнил, как было в такие моменты молодости с ним. Вспомнил, как светила луна, и было зябко. Было хорошо и тревожно от этого.
Теперь их разделяло солнце. И тепло было только внешне.
И Васёк тот час испытал теперь от происходящего особую мысль: «В любом случае, такой подход к собеседнику не отягощает моего присутствия, как мужа, друга, партнёра, может быть, по команде, не отдаляет связи с миром другого человека, а скорее становится ближе…» И Васёк подловил себя на этой не-обычной мысли, и не хотел её отпускать.
Было слышно: вот пронеслась дорогой, как угорелая, машина. Как с латун-но-медным звоном влетела в окно уже здоровая, с просиневатым блеском, муха и легонько забилась в соседнем окне.
- Так вот, - привычным тоном, переметнувшимися с детства, размышлял Ва-сёк. – Ещё не осиротели пересуды политиков, не отгремели семейные скандалы о предстоящей новой жизни, а соседка опять куда-то похмыздала.
К компьютеру какому-то, поговаривают, примеряется. Лишний раз в убор-ную не сходит, дай только ей только возле техники понежиться.
Понапёрла под местные хохотульки в глаза и спину, понавтыкала во все щели разных «дисков» да прибамбасов из аксессуарии для своей чудо-техники. Округ плевки, ужимки, насмешки; и опять от её ворот и забора только щепа ле-тит гнилая, и столбики у изгородки в огороде, как крепко поддавшие человечки, наперекосяк встали.
- Ради чего такое? – спрашивают посторонние.
- Ради развития. Прекрасно! – ответит не задумываясь Васёк.   Но разумно ли другое: человек есть, а крепкой связи с ним у сельчан, вроде, и нет?
А откуда тогда вся техника без особой связи с людьми, причиндалы к ней? Откуда, сроду не ходившие мимо, машины под её окнами? Почему теперь кра-суется среди своих и чужих в красных калошах с крокодиловым верхом?
В избе у самой бардак, сельчане ей не довольны, беснуются… Никак какой в стране переполох затевается…
Многое не ясно…
- Случись, тёплым закатом дня пробежишься диковатым глазом по её име-нию – кругом пластмассовая требуха от техники разбросана. Кое-где горками, вперемешку с дырявой обувкой, рваными чулками, рукавицами и луковичной кожурой лежит, а кое-где просто врассыпную валяется. И обязательно все «зап-части» чужой фамилией подписаны, на заморском языке.
И все они, бедные, пережили – и боль, и вой, и стоны, и побои за неудачи, и потрясения от своих хозяев и продавцов прежде, чем попали в «грязные руки» нашей соседки, - Ваську сделалось даже как-то не по себе.
По что им такое?
- У каждого свое горе, свои переживания… И кажется всё кругом соскучи-лось по ласке человека!
И где эти запчастья только не увидишь: И в досках, и в сдохлой поленнице под сараем, и в избе по всем углам – под койками, покойным шкафом, столом, на подушках, между книжками, под туфлями, у самой Боженьки под нёбком, где образница в избе, даже у котёнка в игрушках.
И высокие луны под окнами ей скучны без такого технического наводнения.
Зато, как королиха, при деньгах. Нам не чня, не… теперь больше дома, меньше в верстовой упряжке, - и тут Васёк скосил глаза, глянул на притихшего Нинка.
«Плохо ли, гоже ли, но живут люди, радуясь жизни. И им шаг за шагом по-коряется вековая история». - Васёк чуть придержал на Нинке взгляд.
И мы знаем отчего замедлен их ход…
- На всё у нее свой вкус, - тут Васёк осёкся, что сделал, будто неудачный выпад в сторону жены, не так поглядел, как хотелось бы. И, чтобы как-то сгла-дить свою вину, залип к окошку и воркующе продолжал.
- Положим, тарелочки, чашечки, ложки, горшочки по два раза перемывает. И уж никак не побрезгует с одного куска по очереди с кошкой полакомиться.
Случись, дрова подвезут, то чурбаки, как хороший мужик, с плеча колет. Только брызги со щепой от сырого дерева летят. Однако курам на смех туба-ретки на столбы огородные повесила. Вроде того, думает так убережет их от непогоды.
Вот, кукушечья голова!
К слову сказать, с человеком в избе у неё мебель разговаривает, не только люди. Сказывают мебель-то с нехитрой технической начинкой вся.
Вещает, понимаешь ли, таким внеземным загадочным голосом… «Бум-бом-бум…» А кругом, куда ни кинь, теперь кресла, не кресла, шифоньеры, не ши-фоньеры, комоды, не комоды…
Однако, спит на одной подушке из пера не с дочкой, а с кошкой. Короче, слов нет. Одни восхищения.
Замечу: рядом с подушкой устройство скачивает круглосуточно с компью-тера полезную информацию. Если-ка что экстренное, то тут же будит: «Тюсик? Тюсик, вставай..!»
А так, можно сказать, когда завтракают, ужинают там, обедают, то переда-ются праздничным тоном собранные сообщения. К примеру, рассказывается о об адаптации новичка в команде, его связи с человеком как внутри организации, так и вне её.
Кажись, не дом, а галактический центр слежения за полётом свежих мыслей.
Сказывают, значит, вхожие к ним в избу люди, будто невидимая бабушка разговаривает с ними ближе к ночи приветливым и родным голосом: «Тук-тук, детвора, всем байки пора!» Помнится такое встречал в богатых семьях у древ-них народов и позже в пятнадцатых, семнадцатых веках.
А ко всему прочему, сама, как пацанёнок, с горки на салазках кувыркается. Щёки на морозе выпаривает. Вроде того, так мозги дольше соображают.
Тоже мне молодуха нашлась! Там, где крыша едет, уже не починишь.
«А что, если в команду проберётся такая, как Нинок, из которой клещами слова не выдерешь? Конечно, надо испробовать в этом ключе разные манеры и темы. Так, скорее всего, надо…, чтобы её расшевелить», - попутно рассудил Васёк, всё поглядывая на жену.
Но Нинок, кажется, в этом случае не подавала надежд. У неё постоянно крутилась мысль: «Когда же он обо мне вот так подробно всё расскажет? А если не расскажет, значит ли это, что любовь у них ещё продолжается?»
Лишь, вспыхнув на мгновенье, замерцал под выспренной бровкой голубова-то-холодным огоньком её глаз.
И Васёк снова развязал язычок. Только заговорил он искреннее, больше по-глядывая на жену.
- С места не сойти, век не забыть: один раз как-то в сумерках – не отвер-теться от её окон и мимо не пройти… Иду, значит, а из окон, прямо-таки тем-нота, как завораживающая, глядит на меня. Гирлянды цветных огоньков в ней начинают вдруг перемигиваться. Ну, как мы с тобой, как спать ложимся. И вос-создаётся необыкновенная картина звёздной Вселенной.
Только представь: вместо созвездий «Большой» и «Малой Медведицы» - котёнок с человеческими и голубыми глазами.
Знай, мол, наших, как живём!
Давеча вот только ты на меня так пристально поглядела, завораживающе и чисто.
- Да, что ты..? – задохнулась Нинок в мыслях.
- Да. Поговаривают нашенские деревенские эксперты: вроде, сама нечистая сила ей пособляет…
Ей Богу! – Васёк пытался даже перекреститься, но спутал руки. Ладонь ле-вой руки он ловко перехватил и зажал в правом локте с кулачком.
Вышло, что кукиш… показал.
- Вот только на это тебя и хватает, - сорвалось едкое слово с малых губ Нинка. Самое страшное, чего бы никак не хотелось слышать Ваську. Она улыб-нулась и тотчас оправилась.
Неудачная попытка поправить свое положение в глазах Нинка, заставила его голос встрепенуться и тотчас умереть. Он попытался оживить речь, чтобы собраться с чувствами, вслушиваясь, благодаря памяти, в реплику со стороны.
- Мы видим своими глазами. Мы наблюдаем как происходит перерождение простого человека в предприимчивого новатора. Мы понимаем: без дружеских взаимоотношений на всех уровнях – от  простого работника до руководства страны - такое вряд ли было бы возможно.
«И вряд ли нужно было рассказывать о них», - как искрой на ветру пронес-лась вдогонку этой реплике вдруг ожившая Васькова мысль.
И вот теперь, после того, как взволновавшаяся и разгорячённая кровь обожгла Нинково лицо, навернула слезу, Васёк теперь вывернул к ней шею до красной складки сбоку, почувствовав, что задел Нинка за живое; он неловко опустил глаза, как в своё оправдание, мягко улыбнулся и докончил начатую мысль в более чувственном и отзывчивом настроении.
- Что же ты молчишь? - удивилась на этот раз Нинок, подбадривая мужа.
- Так, я и говорю, - начал он сперва неуверенно, но задумчиво, - сама орга-низация дел далась ей, конечно… далась нелегко. Приходилось терпеть нужду, быть оскорблённой и униженной. Фактически опрокинутой в пропасть. Целыми днями, неделями, годами недосыпала, недоедала. Вела полуздоровую жизнь.
Во имя чего это? Во имя идеи!
Ни свист соловья, ни тихий шелест листвы, ни гармошка у ворот, ни задор-ные и литые голоса молодой улицы не могли сманить её на весёлую скамью ко двору.
По избе собирала модные мысли. Вечерами здесь же кормила ребёнка, лю-бимую кошку и привечала «конных и пеших» женихов из далёких городских культур.
Что с них?
Карандашом оттачивала выбранные положения. С расстановкой и чувством пропускала их через гитару долгими зимними вечерами. Сквозь ночной бессо-нок сцеживала полученную закваску. Опосля лучшие и окультуренные зёрна собирала и пускала в оборот.
Интерес развивала.
А при ударном настрое под гомон птиц у малой речки всё перемалывала за-ново. И получала особое, обновлённое свойство товара.
Да ещё какого товара!
Если раньше топилась русской печкой, голландкой, да песнями глубокой голубой старины, то теперь теплом из-под земли. И с каждой тройкой градусов тепла её устройство выдаёт нужную и легкую мелодию.
А когда сама от этой тёплой слаженности в настрое, тебе же первому при встрече необычно и низко поклонится.
Я, мол, вот такая! Так и знайте.
…Эти смутьяны, норвежцы, чать, забыли бумажные проекты свои… торо-пились, сердешные, в насиженные места.
Их частично, чать, и пустила в разработку.
Одним потеря, другим наследство!
Только от бизнеса без добра вся округа кричит. Так в жизни обычно прохо-дит первый этап исторического вызревания человеческих отношений.
Так доброта… становится чрезвычайно важной. Потому что она помогает выстраивать отношения между людьми. Потому что она, как технологическая цепочка, является основным связующим пояском в процессе управления, про-изводстве и в быту. Доброта, очевидно, живёт и с самым важным элементом человеческих отношений, который предстоит ещё отыскать.
Нелёгкая и долгая дорога ждёт его впереди.
Нинок, наконец, не выдержала, подняла бровь. И лёгкий стон, и трепет вы-рвались из её груди. И речь нельзя было остановить, и не ответить было нельзя.
- А чего, Васяньк, людей осуждать-то да разбирать по костям? У самих вон под носом не кругло. Живём с тобой, как кот да лапоть. Округ хлеба вот с ква-сом крутимся. И опять еду чьи-то сытые руки от нас прижимают. Среди напря-жения, недомолвок так и живём. И опять округ грязь, кровь, пыль, крики, суе-та… Зато никак не застану – ни утро, ни вечер – совхозного директора с райад-министратором…
А, бывало, присядешь глубоким вечером у речки, воздух аж спелые ароматы полей отдаёт. А сейчас – ни романтической задумки в глазах, ни ночей до первых петухов с густыми запахами трав. Одни репейники на полях, к тому же чёрная усталь, пустота кругом.
Так вот, к ним есть вопросы по поводу передачи совхозной земли. Одним уже передают её в собственность, другим же френ с дудкой кажут.
- И почему они в газетах такие находчивые эти начальники, спросим попут-но, а от корреспондентов бегут? На запорах от них двери держат. По курортам крутым хлыжжут. В домах белых за высокими заборами, как собаки прячутся… Почему?
 Власть не наша. Какие там права у корреспондентов?.. Вот всё поэтому. И бизнес у них чихает. И отношение к людям не то. Как неполное человеческое.
Доняли меня ещё по этому земельному вопросу высказаться…
Тут он в основе, почесть, всех вздоров.
Из нашенской райгазеты высказаться просят. Искатала столько бумаги, а вопросов подходящих к ним всё никак не найду, - Нинок фигуряет писаниной перед глазами Васька. Показывает всем видом, что соседка ей и без того надое-ла.
И примеров брать с неё больше не намерена. Куда больше её занимают от-ношения с Васьком. И подвела ноготком ресницы.
 Так ли важна сейчас эта соседка?!
- А ты тут ещё со своими замечалками притямился – там не скрипни, сям нитку убери…
Васёк как-то легко и несвойственно улыбнулся.
- А я так, для примеру это. Человека же должен кто-то понять, принять или нет, поправить…
Я поддерживаю, особо не осуждаю и тех, кто со стороны вон нам говорят… которые подсказывают, высматривают, выспрашивают, перечат. И опять ло-жатся на нас черёдкой дела. И опять начальство стоит на своём. И так до беско-нечности.
А за начальников чьих-то я не в ответе, - светясь сначала скупой улыбкой, а затем исступленными глазками, Васёк сопроводил свою речь. – Вообще сказать, болтания людей по бескрайним просторам – туда, сюда полезны. Жизнь натаскивает нас, как школьню, приспосабливаться к себе велит. Есть некоторые - стонут от хохота над нами бесполезными, голодными, убогими и холодны-ми…
Некоторые государства ложатся на крутой курс, чтобы приспособиться к жизни, хотя бегают босиком по росе, выйти в люди не в чем.
Понимаю их. Зажить лучше хотят, а на нашу государыню противниками по-глядывают. Однако от нашего сладкого пирожка не откажутся за одним столом.
Каждый ищет своё, свою тропинку, согретую далёкой юностью. Вот и вы-бирают с кем дружить, а кого сторониться.
Так и должно.
…Подорванное сперва жестким смешком лицо Васька, незаметно оберну-лось терпеливым хозяйским взглядом на прожитое.
До боли, о самое донышко чувств, хотелось вычерпать изнутри всё нава-рившееся. Хотелось в то же время не упустить момент и понежится, поласкать-ся вместе с Нинком. Вместе погрустить, поискаться в глазах, забыться, дойти до исступления и простомыслия.
И Васёк тут осёкся. Сразу неуверенность взяла верх, переборола его только что поднявшийся настрой. Сразу вывернула всего, как штаны ничкой, изнанкой. Сразу застила глаза какая-то горечь неудач, ссор, обид… Всё мгновенно выросло перед ним и закружило над головой.
- Во имя чего же так закружило?
- Во имя доброго завтра!
Если во имя доброго, то его вполне устраивало.
Устраивало и то, что снова вместе с доброй надеждой погрузился в воспо-минания.
Вспомнил отцов дом, садик с вишней и малинником в нём округ завалинки дома. Из садика было видно всю улицу, а его нет. Из садика он мог безнаказанно и робко наблюдать за всем происходящим из-за штакетной изгороди.
И теперь он подумал, что Нинок его так быстрее поймёт, когда он чем-то увлечён, вынашивает свою идею. И тут он ощутил, что лицо его заметно свеже-ет, покалывает от прилива крови, как у юнца, постигшего радость.
И он почувствовал себя гораздо увереннее. И ему показалось в какой-то момент, что так веселее и светлее жить. Он находился в окурине звёздной идеи, в поиске лучших отношений с человеком, будущей командой.
Он поэтому не решался на откровенный разговор с Нинком. А в глазах уже полоскались молодость среди дневного гама, собачьего лая и прохладка мелкой речушки на самом краю улицы, где они завсегда бывали с Нинком.
А неожиданно вернувшаяся молодость уже подсказывала: если побыть по-началу с собой наедине, а потом с Нинком, то любовь обязательно оживёт. – И в этот момент человек обязательно знает, во имя чего и кого он цветёт.
И Васёк неожиданно испытал, как ему стало хорошо, необычайно спокойно от этих мыслей…
Ему ни на кого не хотелось глядеть, даже уставясь в окно, когда проходили мимо красивые молодые девчата. Ему вдруг показалось, что в его рассуждени-ях, поступках, положениях, которые он принимал до настоящего момента, вы-ражениях есть что-то страдальческое, даже в момент ночной утехи с Нинком.
Ему казалось, что всё это уже было и до него. Всё было в истории. Но мир не стал от этого лучше. Мир не стал добрее и справедливее. Ему представля-лось: лучше бы строгая мысль вытекала из живинки искусства. Испытывалась бы повседневным трудом, лаской, пусть, даже с гулянками под вой и плач сла-вянки с гармошкой.
Если под тот же вой и плач подвергать всё сомнению, как было ранее в ис-кусстве подзвёздного мира - станет ли человек от этого лучше? Станет ли больше доброты и ласки?
Моешься так в бане, а в окошко молодячки подглядывают за всем – лучше ли станет от этого тебе? Моешься - подглядывают, одеваешься и раздеваешься – подглядывают. И всё это подвергаешь сомнению… Станет ли лучше?
- Может, тогда и отношения людей в быту, на работе, отдыхе стали бы чище и лучше? – спросил кто-то.
Васёк напрягает мозги изо всех сил. Лицо, тем временем, доспевало красным цветком. И ему стало как-то не по себе.
Ему было ясно, что и такое ожидание от передачи картинки не оправдала жизнь. Люди вряд ли изменились в корне от подобного подхода к ним, как их не преподноси в строгой и популярной устной или письменной речи.
«Если брать в корне, то разврат только вырос в людях от такой подачи ин-формации читателям или зрителям. Конечно, в читателях и зрителях, как и в нас с Нинком, много авантюрного; многие всё ещё одухотворены какими-то высокими идеалами…
И думаем все: надо менять страну, жизненный уклад и себя, а как, пока не знаем, начать бы с чего-то… И нам пока не так важно, что ходим друг перед дружкой в сорочках или без…»
И ему было ясно: он за строгое знание. И полубасенки даже в нём допускает. И ему стало теплее от подобных мыслей. Ему понятно, что отношения людей в этом случае всё же изменятся. Непременно изменятся, только способы подачи информации надо сменить. Только в сообщении должно быть и полезное, и красивое сразу.
Ему стало интересно рассуждать про себя. «Представим: есть дама. И, если её изобразить, – дорисовать ей красивые губы, рядом адресок… И подход к ней изменится. И появится другой смысл – не только её разглядывать, но и поца-пать, пощупать. И окажись при ней строго передовой опыт, то непременно его захочется перенять и внедрить для нашего же блага и прогресса.
Конечно, в нашей информации много несовершенного. И воспринимаем многое в розовом цвете, розовых чулочках Такое направление было в истории. И даже любимую до сих пор поджидаем на скамейке: в каких же хрустальных туфельках с бантиками она засветится перед нами на этот раз? И это всё цве-точные чувства, которые мало что имеют общего с процветанием человека.
Но мало что значит для нас и когда мысль, например, уравниваем с фактом. И факт и мысль становятся пассивными, как закупоренные огурчики в банке.
Но, мало того, иногда письменная или устная подача речи замыкается про-сто на результат. Без учёта её перехода в новое знание. Без учёта движения, без восхождения, без развития. Без особой церемонии,  как с прекрасным полом, на какой-нибудь пьяной вечеринке».
Тут Васёк сделал для себя чрезвычайно важные выводы.
Во-первых, нельзя пользоваться одним каким-то способом передачи инфор-мации, которые знает история. Во-вторых, способ должен постоянно обога-щаться чем-то новым в содержании и форме. В-третьих, должна быть польза от использования переданной информации. В противном случае она может срабо-тать вхолостую, как было не раз в истории.
 Должен быть найден основной способ передачи информации. Разброс под-ходов не очень-то хорошо, как видим, зарекомендовал себя. К тому же, в ос-новной способ могут быть включены иные элементы… оживляющие её суть. Так как объём информационного сообщения должен постоянно обогащаться, чтобы выросла доходчивость для её восприятия.
Выходит, в будущем человеку понадобится ускорение информационного обмена, от которого напрямую зависит прогресс нашего общества?
Рассуждал как-то так Васёк, словно, пустив на попас внутреннюю энергию мысли. Многозначительно маслились его скошенные глаза в сторону жены. Но в такой позе видеть он её просто не мог.
Без особой церемонии Васёк неожиданно развернулся к Нинку, и её сердце отчего-то забилось под тонко натянутой сорочкой с распахнутой кофтой, - и он понял: каким же разным может быть путь подхода к передачи сообщения! Он окрестил его вторым этапом расцвета передачи информации. И многообещающе заглянул в просиневатые комочки глаз Нинка, совсем неподатливые мужнему зубу.
И сделалось вокруг смиренно, и тихо. И ветерок из форточки, как заботли-вая нянька, легонько потрепал выбившийся кудрявый махорок на его голове.
Васёк потёрся лбом о стекло и весьма раздосадовался: Нинка от  его мол-чанки унесла одинокая мысль тем временем куда-то в сад, на щебет птиц, на летний суховей, который, казалось, пытался почему-то выворачивать ничкой, или изнанкой листочки клена и вишни.
«Жена-а… не живётся, не дышится ей, не тешится за пригожим муженьком, как за тесовым теремком, что на зорьку глядит.
Что ей?!
Так и норовит тебя не услышать, а значит и под ноготь залезть или просто куснуть… и пирожком с капусткой, случай, заесть. Затем словом пулемётным срезать. А там - поглядеть на смерть, вой и снова резать… И завертится в судо-рогах последняя жизнь. И унесёт холодная сырая земля некогда живое челове-ческое тепло.
Тогда вспомянет меня, нехорошего мужа, супружка-то моя. Вспомянет, станцует с языкастым смешком, осуждая, да слёзкой утрётся по убитой страсти моей.
Однако, вспоперёк ей не скоро пойдешь.
Зато подумаешь наперёд…
Затем пути отхода, как необыкновенно смышлёный двоечник, припасёшь. Потом знаки задобрения окажешь. Ибо от уступки многое переменится, и разом наступит наисчастливейший день.
Она, ежели что, может и наоборот, тебя в момент ошапурить, ошпарить,  за-ткнуть, скалкой прищучить или языком таловым. Так что, как майская крапива, взбодрится ветерком и снова замрёт на месте, как ни в чём не бывало. Потом настроение на весь день, словно на век, испорчено. Хоть бабью непровороть ласкастых голосов за своей спиной в защиту держи, ничего не поможет оправ-даться перед ней. Зато она чиста, оттого и не понятна.
Так что сто положений духа сменит. Сто поз, звуков, жестов, состояний… Вот так порой передаётся информация от человека к человеку уже в нашей конкретной истории. Надо сказать, не только в быту, но и на производстве».
Хоть как себя веди, что хочешь делай, но и без Нинка нельзя. Без неё только стойку хорошо на голове делать: исподники подвернутся, хихикнуть некому. Так что, с какой ни есть, с женой доживать придётся.
«Там, иной раз, и словцо горячее в ругань неподходящее кинешь. Там всё бывает: стерпится, слюбится, если дурное забудется. Так что, родничковой воды кружку подаст, ежели схворнёшь случаем.
Её, конечно, несуправной бабой до конца не назовёшь. Если что, вечеристую печаль сё в твоём сердце растопит.
Не соседку же просить из подворотни с улыбкой…
Так что, хватит ругаться, обижаться. Хватит землю родную под её ногами проклинать. Замиряться пора. И время вон призагунулось. Значит, сроки при-шли… И гогот босоногий в груди нечего больше будить.
Там, видать, давеча не зря посудка гремела: чем-то опять ей не угодил. Знать, не одну дремучину слов в мой адрес про себя послала»
- Всходы душевные на ласке-то легче растут, - так говорят.
 «Так, то-то и оно!»
 И, отрываясь от окна, будто крались, поднимались на Нинка голубые глаза из-под бровных кудрец.
То подсучит наша Нинок , то подспустит рукав стряпного халата.
И снова недомолвки зреют в душе, переживания, нервы. И грады слов, и льются ручьями человеческие слёзы.
От жара в голове приостанавливается слово, мысль, жест…
К чему такое?
Она ждала, как бывало в глубокие зимние вечера: когда же он в конце-концов и в каком случае потеплеет; расцветёт, как осень его, подувядшая бурая речь?
Васёк, карауля глазом, будто на посиделках у речки, прощупывал пульс, скорость, пик оживления Нинка.
Как же иначе!
Хотелось сказать и о серьёзной теме. О том, что тревожит его, сон, мысль и сердце. Он склонился, изнемог от напряжения, от нахлынувших мелочей жизни, подперев головой уголок оконного косяка и, скрестив, как ангелочек, руки, кинул их на колени.
И приготовил слово.
Но ему в этот момент страшно захотелось по-мальчишечьи поиграться, по-трогать ненадолго нервную струнку Нинка, услышать её пощадный звук, насы-титься и забыться на минуту-другую.
И он, как ни в чём не бывало, отправил навстречу Нинку петлистую сте-жинку слов:
- А ты аккуратней у окошка, граблястыми… ещё тыкнешь… - хотелось ска-зать помягче, да как-то не получилось.
Осёкся, прохрипел, лишился голоса.
Страшно не терпелось теперь замаслить свою оплошность. И он хрустнул шеей, крякнул, поправляя голос, побурел лицом, перевёл тень разговора опять на соседку.
А Нинок, как на выданье, с зевотцой перебирала мысли, беспокоилась; лёг-кая страшинка пробирала до дрожи.
«То ли таким образом прощения просит, ластится за свою грубость, то ли от ответственности за сказанное хочет хитро уйти…»
При этом в глаза не смотрит, косится только. И люди всё видят… «Слова правильные во многом говорит, но мысли за ними скверные и вредные по про-изношению.
Скажет по-русски, но с престарелым словом. В употреблении нашим поко-лением с огнём только можно найти такое слово. И звучат слова как-то громко, упрямо и нахально».
Она сгладила мысль, остановилась. И вместе с ней текуче распростерлась во времени, будто не вернувшаяся из пряток, затерявшаяся, запоздалая тишина.
И тотчас разлился самобытный и находчивый голос Васька.
- Намедни, Нинок, как-то у соседа на скамейке совсем по-взрослому её внучка отвёртывала арифметичке, которая пришла проверить, как её ученица живёт.
А ученица ей отвечала так, будто арифметичка вкатила ей за решение за-дачки высоченную оценку с нижним длинным хвостом. – Васёк, насколько хва-тило ухватин рук, показал перед собой круг так, что Нинка слегка смешок про-бил. И он чуть развязал язычок.
- Так, вот… тут и говорит Гунькина внучка, что её «запартные примерчики» в жизни неглавные.
Ну, спор, вздор и выцвел у них по этому поводу.
Баба Гуня моя, говорит, и без затрудных задачек лучше вас живёт. Тут училка не вытерпела и взялась выкругляться перед ней, сказала, что у нее от-пуск дольше.
- А у бабушки моей зато денег больше.
Учительница опять возразила. Ну, а я, мол, справляюсь с любой задачкой по математике. А математика, вроде того, мать знаний.
Не приняла её доводов Гунькина внучка.
Говорит: «Зато баба Гуня мужиков, как чулки меняет, и голову цифрами не кружит». Вы, мол, проигрываете бабе Гуне по качеству жизни.
- Поэтому и незамужняя.
Тут Нинка тронул смешок:
- А у Гунькиной дочки, гляжу давеча, колготы и те с боковыми кармашками ниже колен. А укладывает она свои косищи с лентами под мягкую проволоку.
- Худющая, страх божий! Не гляди, что шкелет, а как развилась-то?!
Глянул тут Васёк в оконце ещё и ещё, пока не зародилось за лобной мор-щинкой с косым перехвостком неохватная мысль. И ахнул:
- Господи!..
Там, где зарождается и опускается небо, у самой нитки горизонта, из чёрно-чернильной ладони земли, большиной с Волжское море, ему почудилось, как в хлебной дымке, течёт по Волге белая река пароходов, груженных мукой.
Река слёз кипит. Река хлебов шумит. Во славу труду и Родины спешит.
И наполняются силой сердца. И правят её ход единые мускулы исполин-человека. Исполин-река срастается с рябиновой зорькой и спешит в мировое пространство. Спешит туда, где ждут помолье в нетерпении люди. Спешит туда, где каждый шаг, каждый жест, поступок, человек и информация, организация и успех стоят на особом счету.
И, будто небо, отвечает голосом строгих лет: «Вот такая дерзновенная за-думка, с земное благо, и нужна государыне».
И уже звенят местным перезвоном соспетые стебельки хлебов великой на-дежды на добрую жизнь. И в стране добротные товары вот-вот поднимутся под самые тучки.
Уже вышел, потревоженной мысли навстречу, честный порыв человека.
Красными зарницами румян расцвело Васьково лицо.
Словно молодость вернулась и, зацеловав на полустанке, не хотела отпус-кать никогда!
Встрепенулся Васёк, крутнулся на ножке табурета, глянул в чистую про-звенницу неба ещё раз и, чуть не навернувшись с табурета, утонул в сомнениях.
«Может, несдержанность, досадные недоговорки влияют на добрые отно-шения на Земле?»
Без них тошно!
«Глубоких раздумий мало. Вот оно что… Особо в наших краях. С Нинков ноготок – встречаются сообщения, о которых речи ведутся. С глубокими раз-думьями и того меньше.
Одна пустота в них. Готовый итог.
А взять производственно-популярную речь… Вся с головы до пяток одета в лохмотья домашнего опыта или опыта коллектива. Ещё хуже – на чужих рас-суждениях держится, как говорит Нинок.
А ить человек хочет чувствовать в рассуждениях ещё и родное, близкое сердцу, глубокое. И даже зарубежные дива в области отношений человека и ор-ганизации мои рассуждения не опровергают.  Возьмём Стулкера, Дракера, Ве-бера…
Информация плохая – и мир плох! Забывается плохое – мир расцветает. Аж на вечернюю речку потягивает. Страсть, как погулять охота.
Вот Нинок, будто загунулась, пришипилась, утихла. А у самой тапочки на койке кверху ногами валяются. И лампадка под образками зря горит.
Белый день во дворе».
- Не трог… её. Одумается, приберётся…
Тугая она, выходит, на разговоры.
«Хотел о деле парочкой слов перекинуться. Она опять вон с пилкой, ногти вострит».
Но ушло ли из неё недоброе, нет ли?
«Любит она, сердешная, в такие минуты глядеть на речку, что манит со школы. Море в ней слёз после школы только выплакано. И постыдных, и горь-ких, и светлых, всяких. И всё унесло в Волгу. Помнит ли мир об этом, хотел знать? Когда мир помнит, то и дышать с ним свободнее, и с ручкой да бумажкой вперёд смотреть легче.
Любит она, сердешная, на луга с полевыми цветочками смотреть…»
Минутка попутных мыслей изменила многое.
Васёк вдруг заёрзал, заскрипел на табурете, перебарывал в себе занывшую ни с чем не сравнимую, где-то глубоко въевшуюся боль.
«Сейчас она смирная пока. А ночью…»  -Он испытал страх. И собрал почти калачиком ноги. - «Ночью иголки слов – море их! Щипки, толчки, уговорки, слезки, обзывки. И снова минуты, часы бойкота. И треплются нервы, как в око-пе. Терпёж на последней нитке».
Помимо тяжелой головы, тяжелые мысли.
- Если семья, то зачем такая? С безрассудной перебранкой. Лучше одиноче-ство!
«Кто знает…
Ночью, как липучка, приставать станет. Скажет в неурочный час: «Мой ан-гел!» или прочую непотребицу».
Поэтому, не глядя на Нинка, хотелось сказать что-то приятное, но всю при-ятность, как назло, заслонила опять производственная мысль.
И получилась неразберишка.
- Платье у тебя, Нинок, как добрая оснастка рабочего места. Всегда на стра-же мирного труда… - Васёк даже осёкся, вспугнутый своим голосом. Лицо его вытянулось. Пот прошиб от головы до пят, и прыгнула бровь.
Предсмертный ужас пронесся над головой.
Нинок выше носа задрала палец с подточенным ноготком.
- А ты не заносись у меня, а то с тубаретки моментом слетишь, понял! – го-лос Нинка, как-то сцвёл и окаменел одновременно, как малахитовый цветок. Стал хрупче, словно вот-вот разобьётся и разлетится осколками страшных слов, отзванивая глухо от стен и шкафов.
Неладную минуту на наших глазах переламывал в себе Васёк.               
                ***
Под безверием в добро всё же теплилась мысль.
Со двора тормошили сердца хозяев молодые петушки, прося кормёжки. Озорным огоньком разгорались Нинковы глаза, ища утешения.
Хмурые дни подходили…
Нинок отскочила от любимого окошка. Забился по избе её лёгкий девичий стан, гоняя застоявшийся воздух. Она опять искала выхода из подобного поло-жения, будто во время игрищ в кукурузном лесу. Нинок тотчас вернулась об-ратно и ловко щёлкнула пальцем Васька по затылку.
«Уживёмся ли, хитрец заблудный?»
- Только бы и подбрасывал свои козни ближнему. Как чиновник живёшь в семье: дел на мизинец, слов на венец.
Ваську на самом деле было приятно её по-девичьи робкое внимание. И са-мому до смертыньки тёмной надоело Нинковы косточки перебирать. Он по-ёжился, втягивая шею в плечи в знак послушания, и кинул ногу на ногу.
Щлёпанец закачался на пальцах.
Васька брала охота отвлечься от горячих уличных тем. Брала охота под-няться над ними. И в нём неожиданно ожил философ местного значения.
- Вот есть зло. А от чего оно? А зло человека, милка моя, от того, что он в позолоте восхода не угадывает холодного заката. Не видит в розовом зёрнышке блудного камешка, как Нинок.
Хруп – и зубки сломаешь!
Вот поэтому и козни. Вот поэтому и расходится нынче достояние ума с дос-тоянием сердца. – Он воткнул палец в воздух под самый потолок. Этажил не-слышно в лёгкой ругани слова, как будто открывал истину мирового значения.
Правда, понимал, что истина эта, она только между собой понятна.
Сплошь и рядом так. В какой отхожий проулок не загляни. Какой забытой тропкой не пройди.
Сверху донизу одно и тоже.
И в малых хозяйствах холодеет сердечком работник. И всё за какой-то дет-ский срок – пять, семь лет.
И нету пока в мире сноровок, приёмов, чтобы команду к такой ситуации сготовить заранее.
Молчат об этом телетайпы. Агентства… газеты, журналы и телевизоры тоже молчат. Молчит и наука, и граждане про надоевшее говорить не хотят.
Мёртво глядится в чёрно-бурой оправе земли подёрнутое горем небесное зеркало.
- Убьёт ненароком росным распогожим денёчком паралич безработицы – одного, второго, десятки, сотни, тысячи… Потом примется за компании.
И целые страны пострадают.
А годков, скажем, через пятьдесят, семьдесят – энергореволюция – бах по тебе!
Каково, а? – и слышит Васёк постороннюю реплику:
- А потом перевороты власти, войны – и полная Волга слёз.
Соглашается: - Обидно, гы-гы-гы… За таким механизмом, почесть, никто и не следит. А чинам хоть бы хны… Подрожат ляжками перед начальством да овечкины глазки состроят, как невинная девица.
А в это время как раз превращается волна людской лени в огромный вал га-дючей смерти. Раз люд по доброй воле не вымер, то особая коса у смерти всегда наготове.
Им, чинушкам, что? Напороться под конец дня покруче, до полной одури, и сердце не боли. Нажрутся сладенького со скоромным маслицем от заокеанской коровки и дожидаются на койке своего смертного или золотого часика.
Там кому как выпадет!
Молится каждый за себя. За себя и нужду справляет. Чать думает: «Авось не заденет меня лиха беда… Другие вон чего… и то – ничего…»
Разминулась польза, по Васьковым предположениям, с передовыми дости-жениями мысли. Может, и рождаются под высотами лунных месяцев неглупые и полезные идеи. А в дело обернуть это добро с передовым почином  -не тут-то и было.
Не каждому чину такое даётся, не говоря о нас простых…
Будто всё в нашем мире спит.
Кругом препоны, препятствия, стены, оглобли в колёса, оговорки, нехватка ресурсов, стопки чинных правил, пустых обещаний и тысячи отписок на тонну бумаги.
И ложатся здесь, там, всюду трупами, штабелями идеи, предложения – улучшить, ускорить, облегчить, исправить – слова первопроходцев. И кружится над головами, жужжит комариный писк, сливается в единый вой. И только про-стого просящего за этой томной завесой нам не разглядеть.
Только и слышно: «Просим обождать…»
Не разглядеть среди горя волокиты, обмана, объедаловки честного рабочего паренька. Среди выброшенных на ветер нервов, сил в сражении с чёрно-чинными головами, не хватает боевого духа начать работу. Среди всего поми-нутная напряжёнка и срыв. Среди всего - их тон, манеры, звук, жест, мимика, их выигрышное положение в ситуации, поступок… Кажется, всё мешает пробиться нормальной речи – чёрно-чинные головы уполномочены государыней.
Шутка ли дело!
Очевидно, живём не так. И кругом, как в потёмках.
- Вот, Божечки сердешные, едри её телега: жизнь, почитай испил до дна, дом посновил. Ухватьи для неё понаделал да за живностью опять же пригляд имею, а всё неотесанный для неё остался.
На улице пасётся смертынька безлошадная. И дома эта «гроза» сидит, ка-раулит – убечь некуды. Разве соорудить домик с какой немудрящей защитой посерёдке избы – от едучих шумов заточиться…
Половица, как ни скрипнет, погода ли не ворохнёт ставенкой, так сразу «ос-настка рабочего места» у неё виновата. Это по теперешнему обычаю выходит, что я, любящий муж. Сбрехнёт слово – по душе моей, как Мамай пройдёт.
А ежели отважусь сказать вспоперёк, то к цветку высоких слов всегда шутку добавляю. Даже иногда голубем воркую округ неё. Мои сердечные переживания по будущей команде научили её всякой чепушатине. Это надо додуматься – самому мужчине в плохом подражать!
Она и рада, капризина такая… Бабье ли это дело?
Вроде того: «я клёвая девочка», словом, распригожая вся. «Жизнь с тобой, чёртонькой, прожила и задом ни разу ни перед кем не крутанула.
Пенёк сухой!
И вертихвосткой не была», - чать так думает, - по-кошачьи заглянул в её глаза Васёк и тотчас сердцем перенёс всю неудобственность своего ораторского положения.
В семьях бывает так и по-другому…
- Тебе так чудится. Бестолочь ты царя небесного! Только бы тебе пред Нин-ком и хорохориться, - непрогибающимся взглядом, с мужалой щепоткой горе-чи, качнувшись всем девичьим корпусом в сторону Васька, подняла голос Ни-нок.
«Мои мысли и чувства в этом случае с ейными расходятся. На этой почве никак командного духа не построить. Тождества нет между мыслями и чувст-вами. Сама в этом виновата: не следит на каждом шагу за ними… Это должно быть автоматически заложено воспитанием. Перевоспитание долгий процесс…». - Ничего не чудится, - помедлил с ответом Васёк и спохватился, что отвлёкся.
- Кому чудится? – подсучил ухватками ног в смертельном исступлении гне-ва Васёк. Одумавшись, что переборщил теперь и со словом, ощетинил в знак загладки рыбьи передки зубов. Получилось – показал кончик языка и запереби-рал рогульками ног.
- А то «хорохорится»… Возьмём любую растрёпу, к примеру… - Васёк вы-вернул до красных прожилок белки на тощую по-девичьи тень жены, как быва-ло не раз вечерами во время ухаживаний на скамейке у речки. И жесткая шутка прощалась.
И он содрогнулся от неудобства своей мысли и жеста глазами. И уронил глаза в пол, и мысль, которую пытался донести, тотчас замямлил и приберёг язык за зубами.
Это всё, что за это мгновенье он успел сделать, опасаясь пожара в скандале.
Глянула тут Нинок недоверчиво в его ожившие, весёлого неба, глаза, и её взгляд переменился на чужой и безжалостный.
Васёк поблудил добродушными глазками и похлопал, как во время ухажи-вания, ресницами, выжидая хоть какой-то поблажки. И, не дождавшись, в серд-цах подсёк верхней губой скользкое, как леденец во рту, сорвавшееся слово.
- Чур, не меня, только нет и нет. Брать меня, однако, для сравнения нельзя. В Думу, всё-таки, намечено выбираться да обустраивать хозяйства надо…  лю-дям помочь.
Да и вообще - мужского пола я. А у мужиков, обычно, посты-то ответствен-ные бывают. «Растрёпа» больше женский пол обозначает, поэтому для прили-чия… для сравнения, ни тебя, ни меня, а твоё платье возьмём. Оно, как раз, женского пола…
- Ага, для сравнения… крайнюю нашёл? – тихонько отозвалась она. Даже паутинка волос на её пуховой косынке не дрогнула.
Васёк смолчал, чтобы разрядить обстановку, согласуя свои поступки со сво-ей же «теорией тождества мысли, дела и чувства» между собеседниками или сам с собой, хотя его теория ещё ищет доказательств на право существования.
Однако, когда оба глядят в добрую сторону, душа родится. Когда глаз уга-дывает только выжженный солнцем пригорок, на нём родиться бустыль и ове-чий репейник. Так и в отношениях людей.
И станет лишайная колючка из него последние соки тянуть, новые всходы душить, пока не откликнется, не придёт на это место первопроходец, не напра-вит в дело умелые руки, пока не найдётся новатор, не сорганизует помощников, не собьёт команду, пока не создадутся добрые отношения между ними, не заку-пят урожай и не получат из него добрую выпечку.
И собирается всё Нинок с духом, чтобы поговорить с Васьком. И гоняется за её платьем по комнате пыль. Покачиваясь, вздыхают занавески на окнах и чуланном проеме. И родная речка, что поодаль, не мила глазу становится.
И собираются над неровной бровкой, стронутые волной разговора, мысли.
Однако, гоже ли её, топающую с зорьки до заката по хозяйству, закутывать в никудышные одёжки, как нескладную модельку с подиума?
И решила Нинок в полоске вспыхнувшего огонька чувств оторваться на нервах Васька, дабы приневолить его к уважению, чтобы не обмануться в бу-дущем в его чувствах. «И разве семейные разборки не повод, чтобы повлиять на его странные идеи?» Никогда и ни от кого не слыхала она про подобные идеи, которые бы могли спасти народ от приближающегося хозяйственного краха.
Ведь он первый начал… Первый обозвал её далёким от ихнего подворья выражением – «оснасткой рабочего места». И кинул небывалую повителену слов на её неоперившуюся душу.
- И моё платье не тронь сравнениями всякими. А если кто и «оснастка рабо-чего места», то это ты, а не я. И уже говорила тебе об этом,- голос Нинка, как колокольчик, отзвонил над самым Васьковым ухом.
- Я – честная дама!
И, чуть что не так, всегда Нинок у него крайний, то есть - честная дама. И давай, как обычно, вычувеливать округ неё в аршинных опорках. Обзываться «оснасткой рабочего места» и наводить на грех. И городить всякие там пакости.
Так, ещё чего не надо ли?!
И Васёк, пронятый Нинковым словом, зажмурил глаза.
И кусают, и атакуют, как осы, её слова, и кричит, и плачет без умолку душа. И жена надсаживается, и кладёт друг за дружкой, без конца и без краю колючие слова. И тычет его, как иголками, живое тело, и уже бесчувственными стано-вятся нервы.
И принимает Васёк, весь взбаламученный, огонь на себя, ради того, чтобы знать: как выжить всем в этот крайний период времени. У него по-стариковски свесилась голова. Конечно, нужда рано или поздно возьмёт своё – заставит сплотиться людей. Конечно, не час и не год займёт это время…
Но команде быть! – и он открыл глаза.
И снова слышно, как с хрустальных высот, будто небо ответило голосом Нинка, а её глаза сеяли насмешку вдогонку:
- Ещё этого не хватало: уравнивать меня вздумал с постыдным словом… До глубокой ноченьки только и зализываю твои раны, а он – уравнива-а-ть… толь-ко под старость забыл, как меня и величать.
Такой, рассякой… не в меня!
С мужным склонением произносишь доброе имя моё, такой расхороший. Со мной, как с мужиком одичалым ведёшь себя, такой немазаный!
Не хочу..!
Уже ощутил своей шкурой гром и молнии Нинка среди ясного неба. И уже опять валятся на него свинцовые кулачины слов, и рта не открыть, и с полу глаз не поднять, и не шелохнуться, и не вздохнуть.
Одна иголка смерти за другой настигают чередкой, и боль не стерпеть, и вскрик оборван на корню, и губы искусаны в кровь, и тысячи Нинковых ртов, и тысячи клыков вгрызаются в его сердце.
И нету больше сил защищаться. Уж и незачем больше жить. Только висят над головой рои пуль, снарядов-слов. Только льётся с громом дождь слюны. Только разбитые осколки метят едкой мокретью одежду и пол.
- Что это? Откуда такое напастье и ненависть в людях, во имя добра? – рас-суждают в народе.
Дико всё это. И пережить трудно. И трудно понять. А надо…
Как только осел лицом, сдал голосом с нерешительности Васёк и как только приподнялась Нинок после недолгой паузы и вытерла от мокрети слюны обму-соленные губы подвернувшимся под руку платком, накинула на лицо при-скорбное выражение, такое, будто скорлупой от семечки в лицо плюнули, он распрямил спину и заметил: каким жалким остатком стали глядеться её наго-рюнившиеся в желтоватом омутке красок щёки…
И только теперь подумал:
«А ведь Нинок не напопятки ли пошла?»  - ясно-голубоватым отливом ра-дости тотчас занялось его лицо. Тотчас дрогнули от влаги, оттаяли его ситцева-то-сизые глаза, - и Васёк переменился тоном.
«Не зря говорят, будто на добрый шаг, даже крепкие хозяйства равняются. А ить и в команде, не приведи Господь, такие выпады возможны…»
- А почём мне знать, дорогая моя: какой Леший задел тебя в эту горючую минуту? – подрядился оправдаться хрустально-сквозистый голос Васька.
«Раскудахталась, как клушка на яйцах».
- Подумать только, люди мои дорогие, умные выражения из строгих моих знаний сочла как ругательные и в мужный адрес применила.
И насупилась!
А они, умные выражения, привязаны к положению людей, их действию, способам организовать себя в сложившихся условиях. А способы бывают как внешние, так и внутренние…
А они у меня поэтому долю ласки да сердечка обозначают в речах. Чем больше такой доли в нас, тем лучше для всех. Это и в соседи не ходи: любой скажет.
А то будто не знала об этом.
Одна родня для меня - что цыпонька моя ненаглядная, что добрая оснастка рабочего места.
Допустим: «мусик-пусик» - это по-нашему с тобой. А по-уличному всегда «собака» получается. Если мы судьбу этой лохматой собачонки превратим в организованную теплом жизнь, то наша «лохматая» непременно станет добрым «мусиком-пусиком».
Мыслимо ли в таком случае путать уличную «биологию жизнеутверждения» с жизнеутверждением социально-организованной материи в моих словах, чувствах и делах, да на рожон лезть? От теплоты организации зависит жизнь, а не жизнь сама по себе, без человека, создаёт теплоту.
Давеча Гуня Намонова возле бисерников высказывалась, мол, калякают: вроде того, под коллег наряжаю свои слова, мысли и действия, им подражаю. Конечно, необычные условия жизни заставляют идти по дорожке сказистости, чтобы встать на сторону коллеги, о ком говорю, либо принять его в штыки. В этом необычность положения…
А дочка её будто ей подпевает – с Гунькиной подачи, не иначе: мол, Вась-ковы мысли, чувства и поступки ненастоящие. Дескать, потому, что в своей ре-чи всегда допускаю непривычный до крайности порядок слов и выражений. «Так не должно…»
- А то… с Гунькиной подачи, конечно, - вкрадчиво, раздавленная Васьковой болью, вставила Нинок.
- И ни одной из них невдомёк, что тем самым подчёркиваю важные штрихи момента – необычный процесс организации, перерождения обычного человека в управленца. В нашем человеке ноне не хватает первопроходца. Предпринима-тельской активности не хватает. То личностных и тёплых качеств в нём не дос-таёт, то профессиональных.
Не достаёт потому, что никто не работает над собой: не устраняет дённо и нощно перекосы, свои недостатки в воспитании, образовании, навыках… Чело-век, кажется, слеплен из старых привычек. Из старых привычек, как из шелухи, лучше вылезать и ежеминутно готовить себя к необычайным ситуациям через необычайность поведения, необычность речи, проявления чувств, слов… но с одним условием: взаимоотношения с любым окружением должны быть тёплы-ми.
Тёплыми при прочих равных условиях, разумеется.
Разумеется, неважно где этот человек - в быту или за работой. Возможно, в необычном порядке речи, действия… этого человека отражена и поспешность протекания процесса… И необычный порядок исполнения… с выделением главного в этом моменте процесса. И ты это мне в укор не ставишь, а потому, что меня понимаешь.
Так и в другом могла бы меня понять.
А потом мне, как живому существу, хочется иногда, скажем, перед «муси-ком-пусиком» и высоким словом… профигурять, весу своей персоне подки-нуть,- остывал в перекатистом сполохе голоса Васёк.
В который раз проглатывает Нинок приторно-сладкую горчицу укорных ре-чей мужа. Каждый раз чувствует, будто чугунок подгулявших щей на голову опрокидывается.
Она ощущала в себе минуту глубокого расстройства и непокорности. По-добные слова она уже слышала от Васька, но обида, ожившая в ней, заставляла её сопротивляться.
Потом она решила, что все эти передряги в отношениях не важны.
И потому ощутила себя неотъемлемой частицей его строгой идеи. Кругли-лись глаза, становясь заискивающими и просящими: «ну, чего тебе?» И так давно всё поняла, нечего тут зря распинаться.
Или думала что-то в этом роде.
Поэтому скоро становилась сговорчивой и покладистой. Задняя мысль её как бы постоянно догоняла сложившееся положение, в котором они оба оказа-лись.
Это не считал Васёк большим недостатком. Ведь есть похожие жёны, не од-на она такая по складу души и поведению. И не одну её такую изучает Васёк на предмет тепла, уживчивости в общем деле.
Гораздо меньше людей, желавших помочь ему в этом вопросе.
Конечно, одно дело, когда происходит объяснение представления о жизни… за специально выделенным разговором; другое, когда всё складывается само собой, без особых объяснений. В одном случае понять, кажется, проще. В дру-гом, когда сам человек включен в жизненное пространство, запутаться можно.
И Нинок, кажется, все это понимала. И всё меньше говорила.
И то, что она, будто еще с молодости включена в этот процесс вместе с Васьком, и то, что она теперь надолго с ним, было для неё бесценным. И этим она сейчас до боли дорожила - и потому замолчала.
Можно было видеть, как билась в необыкновенно быстром, неугомонном пульсе бледноватая прожилка её виска.
Многое, конечно, решает привычка.
Нинок, конечно, никогда не была пушистой и ласнистой мурлыкой, тем бо-лее, когда гладили её против шерсти, когда сбережения людей в банках падали, и в семьях ощущалась острая нехватка денег.
- Но откуда же принесло такой ураган недопонимания в этот семейный хо-ровод чувств, тем более, что он во многом и с подачи Васька, который занят поиском добротных отношений? – обсуждают между собой некоторые…
Очевидно, окружающий мир и сами люди создают себе такую дружбу. По-том, так ли важно им: кого, когда и как вдруг назвали в этот момент? Почему недоговорки, ужимки, будто не семейным делом занимаются, а как зелёный молоднячок, устраивают себе подобные тусовки, игрища, перепалки, а потом назовут всё это ссорой, кого-то и вовсе - плохим человеком?
И снова, слово за слово, едкие выражения, иголки под кожу, крики, вздо-хи… и летят, сыплются вдогонку жаркие речи, и кто-то сражён наповал…
А потом прощения, обнимания – и прилив сил…
А так ли нужен этот Содом? И в этом ли настоящая красота человека?
Многое и сам не до конца осознавал Васёк.
Третье чувство подсказывало Нинку, что и Васёк не дрожит над ней кипя-щей губой после случившейся словесной потасовки. И она скоро взяла себя в руки, величаво распрямилась, несмотря на обиды и хозяйские трудности.
Перегорал же недовольством по необыкновению Васёк обычно и до пере-бранок. И ему снова жизнь казалась, как в соцветье ромашек. От случившейся стычки-прополки чувств, он, как водится, всегда успокаивался быстро.
И, не замарав рук, скорее бегал по ступенькам из-за неотложности дел.
Из-за перебранки в ходившей ходуном избёнке, выстроенной из сломанного амбара ещё в революцию, полагали, что подобное общение не что иное, как старинный обычай, особой породы красота; она состоит в выбросе скопившейся плохой энергии, которая со временем придает здоровье и силы.
И это считалось чем-то непоколебимым.
Но в лучшие дни всё же семья глядела в добрую сторону, хотя и с разных ступенек крыльца.
Васёк, изопревая головой и телом до прискорбно-чёрной немоты и удушья, забыл про Нинка и мучил себя вопросом: «…как научиться нести уход за не-большим хозяйством в земном масштабе, дабы не ославиться в глазах близких, страны и других народов?»
В стране подобные предложения только проклёвывались. Многие из них выводились и проглядывались на инкубаторских столах учёных, а многие уже тихонько развивались в тихих гаванях первопроходцев под присмотром «смот-рящего» от государыни или от тёмных структур народа.
Шибко не высовывались, чтобы не привлекать внимания.
Большинство положений науки в области управления небольшим хозяйст-вом и взаимоотношений человека и организации только начинали обкатываться в наших условиях. Приспосабливал, как мог, к сложившимся устоям свои пред-ложения и Васёк.
«Раньше, - он вгляделся в сухую паутинку прутиков с подсиневатыми про-жилками на кистях рук, - учёные уже предлагали внедрить в хозяйственный процесс управления небольших организаций около шести основных разгруппи-рованных и упорядоченных фактов»...
От их использования в деле, вроде того, зависела подлинная доходность предприятия, а не спекулятивная, связанная с перепродажей продукта и накрут-кой цен.
В основу фактов доходности, так сказать, заложили личностные, профес-сиональные, внутриуправленческие характеристики.
Это были характеристики, перехваченные стальным ободком алгоритма действий - команд управляющего или предпринимателя.
Однако на практике предложенная модель пробуксовывала. Не так давно, когда Васёк корчился в холодной избёнке под крещенскими морозами, когда кончились хлеб и деньги, он случайно наткнулся ещё на пару групп причин, влияющих на доходность, - это отбор людей в команду и работа с ней.
Впрочем, незаезженной дорожкой он не торопился идти. Копил, вырубал, выгрызал из опыта, из оброненных догадок сведущих людей свои предположе-ния дальнейших действий.
Прорезал свой путь. Выжидал подходящее время.
Время шло, а успешно развивающихся хозяйств, с нуля и своими силами, были единицы.
Было такое, что безвольная голова моталась от устали: идёт человек в здра-вии ровной дорогой, а его так и покидывает из стороны в сторону, так и поки-дывает, а государыня - в стороне.
Так исподволь и обнаружил Васёк ещё девять внешних условий повышения доходности при высокой роли государыни: внутренние причины не оправдыва-ли себя полностью.
Не оправдывали и потому, что они не увязывались с достаточной поддерж-кой государыни в повсеместном развитии небольших хозяйств.
И никто не припас им особых программ для этого.
В кабинетах чиновники строили сумасшедшие глаза, и предложения гибли на корню. Казалось, повышению активности новаторов-предпринимателей ме-шает чиновный холодок души, который пробрался до кончиков пальцев услуж-ливых ног,  рос вместе с запахами их пота и дезодоранта из-под столов, приводя в замешательство посетителей-просителей.
В жизни ещё неокрепших, неоперившихся хозяйств всплеска активности не произошло. Проросли панибратские отношения в коллективах: утром на работу людям идти не хотелось. Кривили душой и выворачивали ослушные губы старшие товарищи, пока новички привыкали к новой обстановке. Новичков ос-тавляли с носом и в доходах.
Хлебнувший «задумавшихся щей» в команде, оплёвываясь, рассказывал: «Валом валил наружу из коллектива, сбитого на соплях, рвущийся вой, грубая ругань с бухгалтерами и начальством. Букетом ядовитых роз расцветали стыч-ки, неуставные отношения, обман, воровство, мошенничество, драчки, пожары, доходило и до убийств, как правило, в гаражах, в снимаемых под офис подва-лах».
Слезами, кровью, матерным словом нанимали на работу, выдавали деньги, проводили вечеринки и увольняли.
 Корчились в болезнях, заходились и загибались от боли с животным криком в горле. Пропадали в нищете, пьянстве, разврате.
Обобранные и изгнанные с работы, становились нищими, бродяжничали, пока смерть не вырывала их из этой помойной трясины и не забирала к себе.
- А ить и в зафиксированных мной разговорах между работниками в коман-дах – это почти в двухстах хозяйствах, что нашёл по стране, - дрогнувшим го-лосом размышлял философски Васёк, – и в наших с Нинком идейных пересудах, словах модель речи схватывает внешнюю сторону предмета,  а внутренняя суть остаётся в стороне. А ведь в ней спрятаны ростки самодвижения материи…
 «Сгорает она попусту, как нефтяной факел над горизонтом. И нет нам, че-ловекам, до этого дела».
«Тождество только хромает между этими сторонами явления, - пробубнил себе под нос Васёк, сопровождая каждую реплику подпухшими учительствую-щими глазами…»
Не нашёл он также тождества между предполагаемой идеей и полученными результатами, хоть в обычных речах, хоть в профессиональных или строгих суждениях. Оно становилось редкостью.
«Знать, и видимое, внешнее, не сведено к внутреннему движению. К внут-реннему познанию истины. Не сведено к настоящей организации процесса управления мыслью, чувством и поступком между людьми или сотрудниками».
Знать, не зажжена идея и практический результат тоскующим и любящим плачем сердец!
А ить конечная цель такого процесса управления, кроме всего прочего, - это удовлетворённость работника или человека тёплым отношением к нему.
И без сухого морозца в голосе.
Васёк цеплял языком металлический мостик зубов, целуя глазами родные стены, окно, занавески воздух, всё, среди чего он обнаружил эту мысль, родил-ся, вырос и теперь жил с Нинком.
«И хочется сформировать близко к идеальному поведение работника, ко-нечно, насколько позволят силы. Да, почесть, идеальное поведение: плевать по-ка на инертность, нерасторопность, огрызанье, хлопанье дверьми…
Плевать: главное - учиться формировать в человеке на основе внедряемого алгоритма высокие, благие мысли, действия и чувства». И уже добытые, прора-ботанные знания по управлению коллективом, главное, не упускать.
Увидеть, услышать, как бьётся пульс собеседника… Пробовать заинтересо-вать его сопереживать, мыслить и действовать - во благо.
«В нищете, голоде, нервотрёпке, страхе за жизнь, за день завтрашний, в не-человеческом усилии… Главное: научиться видеть и оценивать своё положение и другого по слову, чувству, поступку, жесту, мимике, походке, манере держать себя… оценивать и видеть свою одежку, речь, выражение глаз, позу, выбирать в них доброе, тёплое, чтобы это передалось ближнему.
Пусть собеседник скучает по вашей теплоте ежедневно!».
- Возможно ли такое сейчас, и в какую копеечку встанет это дело? – инте-ресно же всем, - спросит улица.
Васёк знал: цена одна – выживание и сохранение жизни в создавшемся хаосе, но многое ещё только предстоит узнать самому и на многое найти ответ в будущем.
«За тождеством слов, дел и чувств должна стоять забота и доброта…
И доходность хозяйств пойдёт на рост.
И тогда человек непременно откроет для себя сиреневую дымку неба с за-пахом черемух».
Конечно, Васёк знал, что на внедрение и корректировку его новой идеи уй-дут годы – четверть, а то пятьдесят и более лет уйдёт. Так далеко даже прави-тельство не всегда планирует.
Такие долгие сроки внедрения, как мыслил Васёк, потому, что любая модель требует корректировки временем и приспособляемости к новым условиям среды. Внедрить можно и за год, три, но вместе с регулировкой понадобиться время…
Васёк с трудом разорвал от напряженной мысли сдавленные губы. И желто-вато-небесными переливами зажёгся, заиграл в глазах дневной свет.
Нинок, вжавшись в уголок оконного косяка, наблюдала. Как оживали све-жестью глаза Васька, как в них будто переломился солнечный луч, - и она по-чувствовала только сейчас, как огонь от свинчатки его взгляда разом достал её и опалил щёки.
- Ты незачужалая какая, ить. Ить, простишь меня, блудного, за эти опыты с нашими нервами? Чать, простишь… меня тоска берёт индоле: сбить команду хочу, а подходящей основы взаимоотношений в ней сё никак не найду, - про-гнал в глухом хрипе залежавшийся голос он сквозь едкую пленку пробившей слезы, случаем занесённой попутным ветерком раздумок из далёких краёв ду-ши. Оттуда, где чувство, рождающийся поступок и мысль сливались воедино.
- Я не враг ни тебе, ни себе, чтобы понапрасну щипать нервы ни сейчас, ни в будущем. Я врагов человека в обеденное полнозаревое солнышко ни разу не видел; их не бывает в нашей избе. Я, можа, что не так делаю, а сё к милке кло-нит: какая-то мелковатая пустота на душе без неё…
- Вот уже воркуются, сердешные, как Васёк не скажет, - так понимают и воспринимают только глубоко чувствующие люди.
Главное, под одной крышей, значит, уживутся.
- Поди-ка ты, касатка, дай курям. Подохнут, оборамшись. Я покамест, мыс-лишки по бумажкам разведу и явлюсь… А то у двора над нами люди смеяться перестанут; у Гуни Намоновой наших курей, чать, в её бане слыхать, как орут.
Опамятовавшись, кинула Нинок косынку на голову. Отскочила живой вет-кой от окна – и на крыльцо, чтоб починить хозяйскую неисправность.
А перед лицом Васька застыла исступленно свежая картина. Нинок, наступив на спустившуюся пряжу от носка, всплеснула, как в танце рукой. Локоток, что прежде водил с Васьком всякие шуры-муры да шашни под одеялом, в од-ночасье гордо отплясал перед его глазами.
                ***
Когда в дом вошла тишина, и смолк на улице людской гомон, Васёк под-толкнул коленом уставшую дверь и глянул в сени. Сгрёб возле образков замет-ки, присел на табурет ближе к окошку. Кинул ногу на ногу, стал вслух перечи-тывать записи и рассуждать, затем наблюдать за птичьей перебранкой в пали-саднике. День-деньской копилось в нём переживание; оно вцепилось немой смертельной хваткой в душу и теперь растекалось по избе, оживая в одиноком голосе:
- Кроме всего прочего, у нас с Нинком разобщёнка на предмет угадывания. Она любит гадать: кто, например, из представленных лиц совершил то или иное действие. Судит об этом на основе жизненных поступков, положения, разгово-ров и так далее. Рассуждает для нашего времени, прямо, как первоклассница. Любит, когда ей подают информацию-развлекушку в виде занимательной кар-тинки. В виде формы события. Дальше в поле трава не расти. А ведь куда по-лезнее этой егозе предугадывать в явлении сущность, или болезнь общества, и, разумеется, как её лечить. Приглядишься, скажем, к человеку и ужаснешься: боже, как всё запущено-то. Скажет одно, сделает другое. Прямо, сдвоенная личность какая-то перед нами. Сие стало нашей болью. Многие её элементы пересекаются между собой, сливаются воедино. Редко дают знать о себе пооди-ночке. Такой феномен назвал микрополифоническим. 
 Для себя иронично представил: а если выслеженный недуг не временное проявление, а живёт в практике, познании и духовно-нравственной деятельно-сти, в историческом процессе постоянно? Беда! Тогда были обнаружены в большом количестве следы его проявления в стране. Для точности предпринял научно-существенный подход. Выделил в собранном материале основные и второстепенные внутренние признаки. Они, конечно, прошли классификацию и систематизацию. Потом вывел закономерности. Молился богу, чтобы ирониче-ские представления об этой болезни превратились в прах. Оказалось, что най-денные знания в опыте, совпали с теоретическими исследованиями. Болезнь нашла себя в издержках психики. Я запаниковал. Затем немного успокоился. А, может, этот «чёрт» не так уж и страшен, как показалось по первости? Меня ох-ватил просто ужас, когда узнал, что хворь в нас давно и не собирается уходить. Человечество пока не способно прогнать её. Ведь она очень древняя.
 В конце концов, практика подтолкнула меня к выборочному изучению бытности человека в мире и дала возможность вскрыть в явлении всеобщий «эффект». Издержки психики повсеместны. Некоторые внешние второстепенные признаки болезни тоже приобщил к моей картине. Важно поглядеть на проявление этого недуга с точки зрения добра, красоты. Такой способ углубил бы познание сути явления. Вскоре хворь  полнее раскрыла себя. Но с ней надо что-то делать. Ибо в заболевании-то и заложено само зло. А Нинок на это плю-ёт. Не бытие губит человечность в человеке, а издержки психики.
Женушка просто подскрыливает надо мной. Порой думает, что она герой дня, центр внимания. А я почему-то уверен, что издержки психики - ныне герои дня, а вовсе не человек. На самом деле все мы децентрализованы. Нас просто подменили издержки психики, структуры, технологии. Мы превратились в уча-стников, которых бросили в историю этого процесса. Однако пытаемся понять прежние просчёты, мечемся,  стараемся выжить.      
Кстати, для познания общего важно освоение единичного, частного. Без этого картина будет неполной. Нельзя ныне сопереживать герою до просветле-ния души без задней мысли. Большинство людей на свете ему не поверят. От-несутся с насмешкой. Односторонняя мораль больше пригодна для пропаганды. А если в каждой клетке души постоянно угадывать черты всеобщих издержек психики, то изображённый мир окажется полнее и правдивее. Цель не изменить мир, а изменяться в мире через развитие.
 Нинок все мои находки хает. Вусейко прицепилась к тому, что я образом издержек психики художественно исследую подсознательные тёмные страсти, действия, поступки, спящие до поры в человеке, которые высвобождаются со временем потоком разрушительной энергии. Можно сказать, бунтует против логизированных характеров и авторов, которых иной раз указываю в ссылках или подразумеваю в композиции, мазках картины, штрихах, формах. Они ока-зывают дополнительное воздействие на знакомящихся с картиной. В них худо-жественное доказательство идеи больше относится к разуму, чем к чувствам. А Нинок, не смотря на мои старания, условности в изображении обозвала вдоба-вок ко всему интеллектуально-критической личностью с параболистическим мышлением. По сути, критиканом. Почти что идиотом обозвала. Видимо, кто-то её насюсюкал в этом. Чужеумка. Сама вряд ли додумается. Вот как она об-ходится с нашим братом.
       Васёк вяло и до хруста в шее свернул голову в сторону сеней, и расслышал лёгкое вороханье, будто мёртвыми ветками царапали по карнизу. «Птицы», - догадался он. Поставил друг на дружку чушки кулаков на подоконник, подпер ими тяжёлый подбородок.
      - Я своей суёжке поясняю. Мол, в процессе взаимодействия человека и тру-да, усложнения и ускорения исторического процесса обнажаются корни нашей действительности. Участились острые кризисы в межнациональных, межкон-фессиональных, межгосударственных и внутригосударственных взаимосвязях. Расцветает мошенничество. Напряжённые взаимоотношения стимулируют под-рыв рационального момента. Это также побудило к углублённому раскрытию сущности жизненных событий со смешанным составом разнородных элементов реальности. Они в наше время особо актуальны. А та только хихикает за спи-ной. Мыслимо ли дело на мужчину наезжать в такой чувственной ситуации. Так и хочется видеть в ней мужика в юбке.
Намеднях оправдывался перед Нинком. Сказал, что, если хочешь знать, лю-безная ласточка, в моей картине ирония в историческом процессе соотносится с издержками психики. Что это даёт? Во-первых, во многом объясняет двойст-венность человека; во-вторых, предупреждает нас о бедах; в-третьих, подска-зывает путь выхода из сложившегося положения; в-четвёртых, изображение создаёт художественную напряжённость. Похоже, как у нас в жизни. Нинок тут же съехидничал. Надо думать, будто вольный свет в картинах мира ещё не встречал между ними столь напряжённых и актуальных отношений. Нечего, как бы, распускать язык преждевременно. И давай меня съедать. Кому не расскажи об этом, засмеют. С ней иной раз помалкиваю. Какая-то вина гложет. В культурном вопросе её явно обхожу, но моего величия она на вздым не подпус-кает.
Вот кто она после этого? Как с ней жить? Через нее заработаешь только до-полнительные болезни. Разойтись - никудышный поступок. Без маломальской поддержки пропадёшь. Рассуждает всегда по старой материи. Да и наше разви-тие во многом построено на старых нинковых дрожжах. Рентой, к слову сказать, у нас пронизаны до сих пор все экономические отношения. От ренты доход и эффект. Она, как барыня, – главная тут. Система труда на местах в целом, оплаты и стимулирования ноне недостаточны. Важно здесь и сейчас развивать на каждом рабочем и учебном месте, в воспитании усиленный контроль, крити-ческое мышление, коллективные знания, их практическую помощь каждому, угадывание, эмоциональный интеллект, неожиданное и инновационное разре-шение проблемы, в конце концов. Важно поднять уровень литературы, искус-ства, докторских диссертаций до открытий мирового значения. Важно здесь и сейчас совершенствовать макаренковскую школу перевоспитания. Его системой должно быть охвачено работающее население, включая первых лиц госу-дарства. Это придаст импульс ускоренному развитию страны, снижению уровня коррупции и воровства. Основанием существенных преобразований послужат предлагаемые программы снизу.
Кажется, Нинок не учитывает движение нового типа отношений и рождение нового человека. Не учитывает жизнь в эпоху величайшего исторического по-трясения, процесс перестройки мирового порядка, социальных конфликтов, «эффект» всеобщих издержек психики. Куда это годится. Раскрывая разлад в противоположных сторонах природы, в «сбережениях» и «издержках», прихо-дим к выводу, что внешний и внутренний мир векового зла в человеке недоста-точно изучен. Меняется эпоха и исходная точка эмоциональной критики. Ме-няются представления о целесообразном миропорядке, а вместе с ними - харак-тер иронического взгляда. Человек сегодня полностью не владеет собственными общественными отношениями. И в этом наша печалька.
 Микрополифонические издержки подстерегают на каждом шагу. Допустим, ожидаемый эффект от затрат моральных ресурсов для принятия решения может быть не достигнут вовсе, окажется далёким от ожиданий, вынужденным или случайным. Кстати, сюда относятся побуждения, творческие идеи (включая по-литические), свободные ассоциации, возвеличение возможностей, не подкреп-лённые достаточным опытом в конкретных условиях. Они не всегда совпадают с ценностями жизни. За них никто не отвечает. Тут горький просчёт. Теперь, предположим, оказались с приятелем рядом, но не вместе. Вы же очутились в плачевной ситуации, а приятель помочь не торопится. Стоит в сторонке, только туфелькой камешки теребит.
Как-то в городе зашли в парикмахерскую. Кроме названной холёной бород-кой суммы за стрижку, Нинок оплачивает ей работу с чаевой надбавкой. Чувст-во вины побуждает её поступиться своими принципами, видите ли. Не хочет выглядеть в присутствии чужих глаз белой вороной. Хотя условный доход не позволяет жить на широкую ногу. Создаёт себе же проблемы. Тут сразу две из-держки.
Часто видим социальное неравенство в распространении возможностей. Супружка живёт в выгодном местечке, но с погаными удобствами, ради под-держания конкуренции на жилье. Тут наблюдаю неравенство в удобствах по отношению к соседству.
 В купальный сезон ей подарил редкую книжку, чтобы насладилась в рай-ский денёк духовными ценностями. Она любит что-то необычное. Помню: ра-зозлилась так, что каблучок под ногой присвистнул. Мне, говорит, меховую бы шубку. У неё предпочтение всегда материальным ценностям в ущерб духовным. Зато в магазине мою зазнобушку ничуть не беспокоит отсутствие информации на цены товара и страну его происхождения. Даже продолжительность такого явления не беспокоит. Меня, в отличие от неё, неопределённость и не-стабильность больно бьют по нервам. А ей хоть бы хны.
Записалась на приём в городской платный медицинский центр. За меня, го-ворит, похлопотали высокообразованные люди, определили без очереди к из-вестному профессору на качественное лечение. А ты, вроде того, довольствуйся районной поликлиникой. С тех пор мне кажется, что жёнушка-то всё чаще стала страдать когнитивными искажениями, вроде мании величия.
Есть у неё особенность превозносить форму над содержанием. Главное, как говорится, красивое яичко. Из-под какой курочки оно, в каких условиях пита-лась несушка, полезный ли продукт получился. Для неё не так важно. К сожа-лению, ей нельзя быть бухгалтером, хотя об этом только и мечтает. Дело в том, что в бухгалтерии содержание преобладает над формой, поскольку отражает экономическую сущность организации.
Навязанное, чужое воспринимает как собственное. Подсунутые идеи – осо-бенно рекламного характера - ей ни разу не принесли ни радости, ни удоволь-ствия. Заканчивается её отношение ко мне, как правило, скандалом. Всегда есть начатое и незаконченное дело. Оно преследует её из прошлого. Без помощи со стороны не справляется, ни, ни.
Вот эти и другие микрополифонические издержки психики, которые угады-вает внимательный взгляд, могут находиться в одном человеке, в рамках масс, единой команды или между государствами. Такое явление, по первости, без-обидно. На самом деле оно опасно для нас деградацией личности, потерей ра-бочего времени. Выцветанием социально-экономических условий жизни. За-стоем и обвалом экономики. Повышением смертности, снижением рождаемости и вырождением русской идентичности. Отдалением и отгораживанием власти от простого народа. Ростом неграмотности населения и власти в управлении, оппортунизмом и тоталитаризмом, где частное, личное становится выше голоса коллектива и общенародной воли. Грозит переворотом власти. Провоцирует эскалацию международной обстановки. Ведёт к войнам, потере территорий и суверенитета страны, к концу света.
Набежавший двором ветерок, приоткрыл сенную дверь и занёс в избу духо-витые запахи сушёной травы и стираного белья. Васёк зевнул, лениво покосился на дверь, вдохнул полной грудью и выпустил на волю вымученное в недо-сыпках соображение:
- Какая же система мыслей движет добрыми поступками человека? Должно быть, та, в которой меньше подобных негативных последствий. Примечаю, что представленные издержки, связанные с психикой, не нашли должного приме-нения в мировой практике ни при воспитании и социализации масс, ни при от-боре персонала и работе с ним. Их вычленила сама жизнь. Поэтому они поло-жены в основу наблюдения.
Нинок, скорее всего, познакомилась с моими записями. Нарекла, поди, их очередной усмешкой, премудростью сочинителя. Однако во всём этом скрыта моя вера в разум истории, в крепость, жизнестойкость народа и в победу гу-манных начал бытия. Нинок, как водится, этого недопонимает. И по свету, по-верьте, нас много таких. Короче говоря, бытие иронично и повсеместно, а чело-век обречён на маятку жизни.  Надо полагать, ироничность обстоятельств, ма-ятка жизни, издержки психики не абсолютны. Они, безусловно, меняются, в связи с важными сдвигами в общем ходе исторического процесса. В частности, с появлением новых цивилизаций, культур, новых красот, гармоний и восприятий мира вокруг человека.
 Неожиданно в дверях вырос Нинок с охапкой просохшей одежды и оборвал судьбу его дальнейших рассуждений.
                ***
За ширмой непогод, холодных ветров пряталось от людей солнце. Приходил день, а народ, похоже, всё спал: кругом паслась диковатая для этих мест тиши-на.
Похоже, своя печаль жила в каждом.
Голос народа созревал исподволь, собирал, копил свои недюжие силы неза-метно.
Незаметно жили скандалами, нищали, пропадали от безделья любимые сердцу сёла, дома, семьи, некоторые превращались в бомжей, вымирали. По-дойдёт чья-нибудь добрая душа с опознанием, а у того никаких документов, только диплом учёного да корка хлеба в кармане, и та пахнет, как от мусорного бака.
Будто невидимый дьявол с чудовищными щупальцами носился над жизня-ми, обирал их. Обирали народ власти и легальные, и нелегальные...
Горечь обид и унижений селилась на каждой улочке, скрывалась за каждым углом, дожидалась простоволосую головушку на каждом шагу. Притаились люди, словно ожидая конца света, а под сердцем вынашивали думку о больших переменах в людях и на родной земле.
Народ не всегда терпел. Выходил на площади, будоражился, прудил улицы, негодовал: вываливал разом из своих домов, по доброй воле шёл на митинги, надеялся на честные перевыборы нового главы власти и правительства.
Народ будоражило, а несправедливость подминала под себя всё, что плохо организовано и устроено. Подмяла под себя учителей, врачей, политиков… чи-новников всех рангов и расцветок.
Непривычная глазу и сердцу настала жизнь. Мелкие собственники и чёрные кланы, что стояли в законе и вне его, бились насмерть между собой за сферы влияния, за лучшую кормушку и крышу над головой.
Не одна тугая и крепкая дверь пострадала от ударов их ружей и кувалд. Не один предсмертный голос убиенной семьи молил: «Господи, спаси и помоги мне!»
На глазах становились молодые седыми и страшными.
И население сокращалось, особо в лютую стужу. И рвались горячие трубы домов целыми кварталами. И недоброе предчувствие висело внутри каждого. Заглянешь к работнику домой, а он уже холодный и умерший лежит.
Искалеченных, замученных от междоусобных побоищ и скандалов сырая земля принимала по левую и правую руку Волги – за сотни и тысячи вёрст от неё. От белокрылого Севера до южных морей хозяйничали нищета и смерть.
И колокола немногих церквей, убиваясь, били в набат.
Похоже, ещё не тронул огрубевшие сердца и головы благой колокольный звон! Не долетели молитвы до их жён и матерей, родных и близких. Не отклик-нулась светлой слезой их душа на горе убиенных и сгинувших Божьих рабов.
С родных мест народ потянулся в города, столицы в поисках счастья, чтобы прокормить себя, семью, стариков и детей. Без поддержки и тепла отдавали они там свои жизни не за понюх табаку, забытые государыней и прибранные Богом, но с великой надеждой на счастливый исход.
                III
Выгорало на улицах городов и деревень лето 1989 года. Засушливо гляде-лись поля, бурьянник и сады. Однако в глазах людей чувствовалась уверенность и сила, даже несмотря на то, что обвал хозяйств пришел и в их дома, поселился и в их души. Как под стать, выспел закон о восстановлении в правах казачества. Цветущими лицами славили его ожидавшие и потому отметили этот день каждый по-своему, но на широкую ногу.
Столы в домах у многих постные, одежка скисшаяся от пота и носки. Какие-то силы и без того забирала военная операция в Ангистане. Денежки утекали сквозь пальцы, подрывая веру в новое завтра. Зато цвет набирали шкуродеры, мошенники и прочая грязнорукая братва.
 Долгожданная надежда в людях проснулась, и многие потянулись за раз-решительными бумажками, чтобы вступить в казачьи общины, будто они могли спасти от недугов калёных ветров, побитых засухой и непогодьем урожаев и прокормить голодные рты скатившихся в яму.
Слово, дело и чувство человека с каждым днём начинают жить всё более рассогласованной жизнью.
Из-под высокой двери Сундуковской бани во все щели голосит пар. На со-превшей двери крутобёдрая табличка, чем-то напоминает тёмную фигуру чело-века. Покачивается, тронутая благовонным смрадом, как кадило, тут же бес-стыдно цветёт и хлопает крашеными ресницами. Прикинута гвоздиком на вы-соту роста, как и многие молчаливые вывески. Посередке золотистая полуубо-гая надпись: «Клиент №13 парится».
У двери плачет от пара перевёрнутый шлёпанец с крутого подъёма ноги. За дверью тонут в хохоте клиента вызывающее тявканье собачонки и мяуканье осерчавшей кошки.
Сидит есаул Куколка, обжатый сухопаром, в позе лотоса в чугунном котле, ведущей родословную от старинной сельской баньки. Аршинная мочалка, с вплетёнными узелками лески, свисает с литого плеча, истекает рваным мер-цающим светом и перезвоном капель. На тронутой горячим порывом страсти голове моднючий платок, напущенный по-старушечьи на глаза.
Под лавкой его дожидались штаны с красными лампасами и косоворотка. Некоторые вещи ноне свёл воедино случай, - у котла, в пределах вытянутой ру-ки, веник с телефоном. При первом скрипе половицы телефон с метровой ан-тенной сливал на экран нужные данные.
Страшно гордился этим Куколка. Он был с мягкой неженкой байковых глаз и не говорун.
На высший пост при себе Куколка потеплевшим взглядом назначил своего отца, Игрушечку. Говорил сын, добираясь до батьки палкой: «Фантазёр и меч-татель, каких ни свет не видел, ни преисподняя». За собачью преданность, под-ношение «желаемых» сведений выслужился отец до правой сыновней руки.
Больше кого-либо знал сынулька, что такого выскочку, с заблудным языком, далеко не зашлешь. Лопух, по его словам, лучше цветёт в отстойном омутке или в затравевшей мутице дел. А лучше – за высоким забором да с хорошим запором, чтобы лишка чего не отчебучила его майская головушка, дожившая до труслых седин.
 Представлял же он из себя существо без глобальных проектов, крупных мыслей, но требующее свежей и сильной руки. При домашних и сельчанах лю-бил щеголять в рубахе с полуворотом и пиджаке с болтающимся хлястиком, непременно на одной пуговице.
Куколку неожиданно охватили грёзы...
Когда в стране всё увяжется в узелок, утихнет гам, то непременно отольёт он себе, за выхолощенную невзгодами жизнь, распаханную бровку гигантскими машинами в виде засечной черты, высотой с древние пирамиды, вроде могучего памятника истории. И конца этой могучей черте, представляется, глазом не объять и чувством не измерить. А над всей громадой – лоно, голубящееся небо да предальние звёзды.
И чисто горят факелы приёма-передачи энергии на расстояния.
И доставляют они по невидимым артериям пламени к его монитору светлые знания о выручках организаций.
С полотнища экрана, вросшего золотой прядкой огнищ в облака, поднима-ются и несутся со стороны галактик долгожданные сообщения, наполненные теплотой. Они оповещают Куколку о сводках выкованного труда в больших, малых и средних хозяйствах вселенной. И Куколке делается непременно хоро-шо. Ведь у него в руках главный инструмент, врачеватель здоровья целых на-родов.
И Куколка в этом процессе как большой хозяин.
Его бесперечь поддерживают службы занятости, добровольцы, сочувст-вующие. Работники, выплакав между собой разлад, беспрестанно сверяют и от-тачивают стекающие со всех концов сведения, - это сама слабость и гордость Куколки.
В затерявшемся закутке и размытом омуточке… человек насмерть прирос в стахановском азарте к пульсу этих пламенных знаков. Будто звезды хватает с неба!
Благоухает Куколка, кинув замысловатым узором обмякшие руки на котёл. Зрачки и вены сытно напились жара. Косая бровь словно режет человека надвое - того, о ком думает. С мутцой на душе вымеряет возможности подходящего работника, додумывает, пособит с дразнящей улыбкой его интересы под свой лад.
«Откуда, к примеру, растут ноги у людей, все знают, а – мозги - далеко не все», - его веки даже позеленели. «Мозги растут и цветут от кулака»,- дышал густой преснотой в предполагаемое лицо, вдалбливал в чужой окаменелок лба свою алмазную логику. «Из такого единого центра человек строит под себя своё окружение, правила расположения, уважения и зависти».
 Надуманное он возвёл в истину, укрепил её в душе. А у многих в притух-шем блеске глаз ворохнулся ужас. Тогда он, опьянённый бешенством, мысленно и с яростью поднимался волком «в горы, к облакам». И с божественных высот уже парил коршуном над жертвой, понуждая её к повиновению.
 – Преимущество, оно давало ему козыри в победах над слабыми,- утвер-ждает улица.
 Нет, не мучает совесть, не дорога и не люба злобоватой дичинке в человеке родная история и новые творения века!
Память детства и парной прохладок лёгкого ветерка им не дороже остально-го, даже когда кличет ласково подуставшая и добрая мамка: «Борянюшка, пора-а домо-ой!..» Даже когда живое и тёплое в устах работника день-деньской зовет по имени и отчеству, а вечерком шлёт поклоны…
И потешные, довольные  нескоро переломят они в себе досадную боль и от-тают сердцем. И нескоро заспешат ему навстречу, пораскрыв на радостях рот, позабыв обо всём, если не утянут за собой  чужую игрушку, не откусят кусок чужого…
Куколке нечаянно пришёлся по сердцу веник, похожий на деревенскую удочку. Он бесперечь теребит его руками, радуясь неожиданной диковинке. К концу, вместо лески, наращены на бантиках женские, в цветочек, пояса. На поясках вертится и попискивает, как угорелая, полевка-мышь, отобранная у кошки. На жирном пупырышке носа мается, копя силы, капелька пота. Куколка замер в ожиданиях - к нему робко пришла первая радость.
 Возит он по полу поясок с мышкой, пытающейся улизнуть. Ревнует к кошке добытый ею когда-то лакомый кусочек мышиного тела. Насмерть перепуганная собачонка мечется и визжит - кругом ни кровинки, отдаёт пустынькой банного пола.
 К её хвосту привязаны бумажные безделушки – в виде чёртика с рогами и веника с руками. А наблюдает за всей процессией на перильце возле котла, за-ворожённая бешеными скачками, бдительная кошка.
Куколку по сотовой связи теребит немилящий отец, подъесаул Игрушечка. Сын морщится, отвечать не хочет, веньгается, но рука нащупала телефон…
Держится голос сына в трубке, как задыхающийся от дымка человек. Но лицо Куколки добреет. Подъесаул Игрушечка обильно вспотел за аппаратом, аристократически обихаживается платочком, - а прожилками уже бежит ра-дость. Роняют четыре звёздочки с погона солнечные крохи в глубокий плес ок-на.
- Идейка есть, сына, но с занозцей. Прямо с пылу, с жару. Крутился всю ночь. Прокувыркался в слепой маяте. Лепят к которому пристрой, дом-то… Тот, что служил нашим предкам… - «Чать, знаешь»… – который выдрал у нас Васьков дед по матери, ну, казак из Большой Слободы. А по его смерти дом достался Ваську.
О, услышь, ветер! О, услышь, сын! Это отец докладывает, - устами дрогнула улыбка, - теперь понял, что ли?
 Выручать дом-то надо, прибирать к хозяйской руке, и время подходящее, и солнце играет. Попахивает смолью старины, с какого боку не зайди, с какого не принюхайся, тоска до слезы терзает. Берёт ругачка индоле горлом: домишко и прямь в цене, хоть и бревенчатый. А потому, что настроил совхоз и