2. П. Суровой Простой парень с улицы Глюк

Часть 1. Январь, пахнущий углем
Милан в январе 1938 года был городом, который кутался в тяжелое пальто из тумана и угольной пыли. Если вы искали в нем блеск, вам нужно было идти к собору Дуомо, но если вы искали его сердце — вам следовало отправиться на окраину, туда, где заканчивались трамвайные пути и начиналась тишина пустых полей. Улица Глюк. Via Cristoforo Gluck, дом 14.
В ту ночь, 6 января, когда вся Италия праздновала Эпифанию, в маленькой квартире семьи Челентано было не до праздника. Воздух был пропитан запахом лавандового мыла, пота и страха. Джудитта, женщина с лицом, будто высеченным из южного гранита, рожала своего пятого ребенка. Ей было сорок четыре — возраст, когда в те времена женщины уже готовились стать бабушками, а не матерями.
Леонтино, её муж, сидел на кухне, сжимая в руках остывшую чашку суррогатного кофе. Он был из Апулии — жаркого, выжженного солнцем края, где земля пахнет оливками и солью. В Милане он чувствовал себя деревом, пересаженным в бетонную кадку. Его руки, привыкшие к плугу, здесь привыкали к железу железной дороги. Он ждал крика. Но в комнате было подозрительно тихо.
Джудитта молилась. Она знала, что её предыдущая дочь, Адриана, умерла от лейкемии в возрасте девяти лет. Эта рана в её сердце не затягивалась, она кровоточила при каждом воспоминании. И когда новый младенец — мальчик — наконец издал свой первый крик, это был не просто плач. Это был трубный глас, сотрясший тонкие стены доходного дома. Соседи потом говорили, что в тот момент даже трамвай на повороте притормозил, будто испугавшись этой жизненной силы.
Его назвали Адриано. В честь той, ушедшей. С самого первого вздоха он стал для Джудитты «чудом напоследок». Она смотрела на его непропорционально большие ладони и широкую челюсть и шептала: — Ты будешь или королем, или последним бродягой, сынок. Третьего для таких, как мы, не дано.
Детство Адриано было «черно-белым» кино, снятым великим неореалистом. Улица Глюк в те годы была не просто адресом, это была целая экосистема. С одной стороны — грохочущая железная дорога, символ индустриального рывка, с другой — трава, пробивающаяся сквозь щели в асфальте. Адриано рос между этими двумя мирами. Он не любил школу. Для него четыре стены класса были клеткой.
— Синьор учитель, — говорил он, когда его заставляли спрягать глаголы, — почему я должен учить, как говорили в прошлом веке, если птицы за окном поют на языке будущего?
За это он получал линейкой по рукам. Но его руки... О, это была отдельная история. Адриано рано понял, что мир состоит из деталей. В двенадцать лет, когда другие мальчишки гоняли тряпичный мяч, он забрел в мастерскую к своему кузену-часовщику.
Мастерская была крошечной, как табакерка. Там пахло машинным маслом, старой медью и застывшим временем. Кузен посмотрел на нескладного подростка с длинными руками и скептически хмыкнул:
— Часы не терпят суеты, Адриано. Ты — парень дерганый, как на пружинах. Ты их сломаешь одним взглядом.
— Дай мне попробовать, — ответил мальчик.
Он взял в руки старые карманные часы «Зенит». Они молчали уже десять лет. Адриано поднес их к уху. Он не слышал хода, но он чувствовал, где застряла жизнь. С той самой сосредоточенностью, с которой хирург делает надрез, он вставил лупу в глазницу. Мир вокруг перестал существовать. Не было больше нищей улицы, ни криков матери, ни предчувствия новой войны. Были только он и ритм.
Через час часы вздрогнули. Сначала неуверенно, как сердце после обморока, а потом — четко, звонко: тик-так, тик-так.
— Они задышали! — закричал Адриано.
Это был его первый триумф. Не на сцене под софитами, а в полумраке подвальной мастерской. Именно тогда он понял секрет, который пронесет через всю жизнь: всё в этом мире — музыка. Тиканье часов, стук колес поезда, капающая вода из крана. Если ты поймаешь этот бит, ты сможешь управлять миром.
Но Джудитта не разделяла его восторгов по поводу шестеренок. Она была женщиной практичной. Семья Челентано жила в тесноте, которая сегодня показалась бы пыткой. Пятеро человек в двух комнатах. Ужин часто состоял из поленты и веры в то, что завтра будет лучше.
— Адриано, — говорила она, вытирая руки о передник, — часовщик — это хорошая работа. Но ты... ты постоянно гримасничаешь. Ты не можешь просто сидеть. Твое лицо живет своей жизнью. Ты похож на обезьянку, которую выкрали из цирка.
Она не знала, что эти «кривляния» были защитной реакцией. Адриано рано понял: если ты выглядишь смешно, тебя не побьют старшие ребята. Если ты заставишь их смеяться, они признают тебя своим. Он начал пародировать соседей, мясника, священника. Его лицо превращалось в эластичную маску. Он мог стать кем угодно за секунду.
Но главным его учителем стала тишина. По вечерам, когда Милан затихал, Адриано выходил на балкон и смотрел вдаль, туда, где за линией горизонта прятались большие возможности. Он чувствовал, что в его теле спрятана огромная пружина. Она сжималась с каждым днем, с каждым годом, проведенным в тени чужих домов.
— Мама, — спросил он однажды, — а что там, в Америке?
— Там дьявол играет на гитаре, — ответила Джудитта, крестясь. — Ешь суп и не забивай голову ерундой.
Она еще не знала, что «дьявол с гитарой» уже пакует чемоданы, чтобы через пару лет ворваться в их дом через радиоприемник и навсегда забрать её мальчика с тихой улицы Глюк...