окр 8

ОКР 8. Финал
               
                ...  to hell and back    
                Venom

                "Ступай гордо, Уильям Блэйк"
                Deadman

В один из дней, я пешком решил прогуляться до Бусиново. Проходя мимо церкви, разумеется, не мог не вспомнить о том, как вся эта хренотень начиналось (свой безрезультатный ночной поход).
Да, ловко вы нас, - вспоминалась мне фраза из "Неуловимых Мстителей". Теперь даже представлять себе было страшно, что могло бы меня там поджидать, будь она тогда, не дай бог, открыта.       Попахивало окончательной, как бы это сказать, привязкой. Каялся бы, наверно, всю свою оставшуюся жизнь, неизвестно уже за что и неизвестно перед кем. Хотя и был бы, скорее всего,          по своему счастлив (некий такой "мамоновский" путь). Поэтому это их очень большая ошибка, закрываться на ночь. Ночь - самое время для ловли "заблудших" душ, когда наоборот бы, надо усиленную смену нести. Как-то автоматически у меня скисло лицо. Это действительно напоминало мне сценку из ужастика, где на вампира брызгают святой водой или показывают ему крест. С той только разницей, что мне было попросту мерзко. Использовать лучшие качества людей для их же собственного закабаления. Называть это ещё славой...  Крест на янь и на инь. Скорее это право   не победителей, а завоевателей. Не удивлюсь если таким вот макаром и говно захочется есть; ведь ты же делаешь всё наперекор своему естеству, так отчего бы и нет? 

Сам факт того, что вот так вот беспрепятственно, я мог об этом рассуждать, свидетельствовать мог только о неотвратимости замены одной религии на другую. На такую, иными словами, где я бы уже никак не смог себе позволить, настолько свободно и беспрепятственно выражаться. А потом и их выжмут (мигрантов этих), как губку, точно так же оцивилят и одомашнят, как и нас в своё время. Религию убивает возникающая рано или поздно культура: фильмы, песни, книги;  постепенное снятие табу и ограничений. Затем, какое-то время спустя, религия и культура всё ещё сосуществуют вместе, но уже задолго до этого, на арену выводится, свиду другая, но на самом деле всё таже самая, дублирующая её, более догматичная конфессия. При ней ты и пикнуть не посмеешь. Ибо за малейшее ослушание убьют не только тебя, но и весь твой род.

Я прекрасно помнил, как незадолго до описываемых здесь событий, я приходил в эту церковь по просьбе матери. Откуда-то она узнала о возможной(там) для меня вакансии(что-то по мелочи),       и я, вполне  себе ответственно, посетил это место; совершенно не вызвавшее у меня, впрочем, никакого особого желания, появляться там повторно. К мироточащей иконе я отнёсся со скепсисом, т.к. знал о свойствах липы и не только. Я вообще никогда не отличался набожностью, а мать, да. Прекрасно помню, как меня покоробила её реакция (её раболепие), когда я лишь небрежно  взмахнул рукой, на её вопрос "Ну как?" - Так зато ты бы в рай попал, - вот что мне ответил человек, который был взрослее уже некуда. Подчиняясь чему-то глубоко внутри меня архаичному,      я внезапно выпалил: - Не нужен мне никакой гарантированный рай, я хочу всё по честному. Я в никоем разе не собирался примазывать блат повседневности к тому, что считал тогда для себя святым. Во всяком случае, я никогда не смешивал веру и религию. Для меня это всегда были две абсолютно разные вещи. А то что вера была тоже навязанной, я тогда просто не знал.

Я думаю, что внутри у каждого есть то, о чём он толком не знает. Сила о которой мы имеем крайне слабое представление. Если она и будет себя хоть как-то проявлять, то не иначе, как под соусом, выбранной именно вами же самими, закваски. Того к чему человек обращается в крайне непростые для себя времена, так, полагаю, правильнее было бы сказать. И ещё: верить - не значит знать.  Вера не может иметь никакого официоза. Кто-нибудь вообще, дружит с логикой? Вера это вопрос, ответ на который ты ищешь для себя каждый день, однако же понимание того что вера и знание - вещи по сути ассиметричные, есть не только истина, это ещё и ловушка с двойным дном. Дно это такого рода, что пробив его, ты можешь так никогда и не опомниться, так и сидеть с мёртвым грузом на шее, до конца своих скорбных дней. Ибо если вера недоказуема, то зачем тогда и рыпаться вообще? (так ведь по логике вещей), надо просто смеренно сидеть и тупо ждать, полуподставляя другую щёку. Именно полуподставляя, так как полностью себе позволить быть чмошником ты всё же не можешь. Идеальное для ОКР расщепление. Отличный подарок от Бёрджесса из    его "Человека из Назарета".
   
Сделав круг, я возвращался всё той же самой обратной дорогой. Антибог - это имя Бога, вспоминалась мне строчка из Slayer. О масштабах своего рабства можно было судить уже по одному тому, насколько ты был неспособен защищать себя и свою честь. Любое превышение самообороны подразумевало для тебя ряд настолько угрожающих последствий, что даже просто имея их ввиду, ты становился совершенно недееспособен. Внешне это выглядело, как скотный двор, где никакая скотина не имела права, ни себя повредить, ни окружающим её парнокопытным. 

Ещё бы не возникнуть шизе, если ты даже не понимаешь, что ты - бесправное, по сути, существо. Это противоречие, выглядело в моих глазах, ещё даже более базовым, чем то, что я описывал      в "Шерше ля фам" (конфликт эго и сердца). Оно казалось мне, куда как более фундаментальным, невзирая на ту, крайнюю степень важности и неразрешимости, вопросов любви и гордости.           Ты строишь  свою жизнь, справедливо полагая, что ты что-то из себя представляешь и ты неизбежно вступаешь в невидимый конфликт с миром, поскольку ты не понимаешь того, что ты никто.        А это и есть самое глубинное раздвоение. Шизофрения это когда ты не только не можешь уловить неправильности своих суждений, нет, это когда ты не можешь даже допустить их неправильности, потому что изначально ты исходишь из принципа миру-мир, что глубоко и в корне неверно. Вдобавок ещё и усиленное женское начало, постоянно мечущееся и толком ни к чему не приходящее,        о чём безоговорочно говорила приставка "ШИ" к этому слову. Это потому что, когда шизофрению начинали ещё только изучать, бабы были более бесправными, по сути, существами и болезнь эта,     в первую очередь их касалась. Теперь же, почти всё с точностью до наоборот. Государство уже давно отпустило бабам вожжи. Кто их защищать, интересно, будет? Всех этих новомодных  блогерш-психологинь, когда на все их распрекрасные рассуждения о мире и о любви, положат такой огромный чёрный болт, что в момент из них вся эта их дурь вылетит.

Непонимание того, что ты раб приводит к тому, что вся, твоя же собственная сила, в итоге оборачивается против тебя же самого. Даже больше. Сила эта оборачивается против себя самой же.       За счёт неспособности проявить самого себя в сфере доминирования, главный её вектор перемещается в сферу унижения и подчинения, и приехали. Куколдизм, например, понимаете куда я клоню?     Ничем не обоснованные потуги сквернословия во время сексуальной близости. Ты - как сжатая до предела пружина в убитом амортизаторе. А теперь давайте все опять вспомним о Ницше и из-за  того, что у него поехала крыша, продолжим сидеть на попах ровно.

В тот день я дошёл до перекрёстка с Клязьминской и Базовской и вспомнил о том, что как раз где-то именно здесь, на этом, примерно, самом месте, поклялся перед тем, кто смог бы мне помочь,   в том, что я всем всё потом непременно расскажу, опишу всё так, как оно есть, честно и без прикрас. Чем, собственно, сейчас и занимаюсь.

Глава 1

Дома меня поджидал, самый что ни на есть, наиобширнейший спектр по занятию и отвлечению самого себя самим собой же. Пентиум третий и раскладка клавиатуры (уже сама по себе напоминающая     о she's оf(рении)), были  средоточием всего. Конечно же, я догадывался, что моё пристрастие к игре Doom, позволяло чересчур многим, судить обо мне, как о человеке с низким умственным  развитием. Людям этим и в голову не могло придти, что компьютер этот, появился у меня совсем буквально недавно, а до этого не было вообще ничего. Один голый хер. Никакой, сука, ни сеги,   ни денди,  одни только книги, книги и ещё раз книги. Я охренел уже от бесчисленных книг и мог, думаю, позволить себе, хоть немножечко, но расслабиться. В отличии, между прочим, от них.     Одно время я говорил им, что мозг только до 25 лет формируется и чтоб не играли так много в эти свои сверхнавороченные симуляции. Просто, потому что, всё равно делать было нечего,    поэтому и говорил. Представляя себя на их месте, действительно, впору было благодарить судьбу, за своё по-настоящему безинтернетное детство. OK computer.

Команды ходили самые разные и зачастую они приводили с собой не менее интересных людей. И вот так вот, слово за слово мне удалось подвязаться к одной небольшой группе ребят,   намеревавшихся посетить Питер. Был уже ноябрь, кажется. Для них, впрочем, это было в порядке вещей (взять и куда-нибудь, туда-обратно смотаться), а для меня нет. Даже в Питере, столице, можно сказать, нашего отечественного рока, я, к стыду своему, ни разу ещё так и не был. Необходимо было исправить хотя бы это досадное недоразумение. Так-то, в идеале, мне, как непризнанному поэту, вообще полагалось чуть ли не весь земной шар объездить. Так что, пусть хоть раз, но в Питере побывать, надо было железно, ибо совсем это уже ни в какие ворота не влезало. Короче, мы моментально договорились. А главное, то что было у них в планах и посещение могилы А.Башлачёва, что и послужило для меня решающим, собственно, аргументом.

Следует также заметить, что никоим образом я не собирался ехать на могилу Башлачёва с целью просить его о моём чудесном исцелении. Я просто хотел там побывать. Помнится мне, ещё лет        в 15-16, Моррисон и Башлачёв, - именно они дали мне мой первоначальный заряд на поиски самого себя в этом мире. Стоило мне только увидеть, что одного, что другого (тогда ещё по ящику),   как я немедленно понял, что наконец-то вижу кого-то из своих. Потом пришли и остальные, но эти двое были изначально. Тут был и плюс и минус, поскольку тяга к саморазрушению, всем нам свойственная, не обошла их стороной вообще никак, и вполне могла стать лакомым кусочком для начинающего смертника, тяга эта. Любая сила может, как ударить, так и одарить.

В решающий день я, как обычно, закрыл всё и запер, вышел из школы (где располагалась база) и пошёл не домой, а на электричку (встречались на вокзале). Заглянув в пивной ларёк, с целью взять-таки живого пивка на дорожку, я, сам неожиданно для себя, завязал, вдруг, долгий и продолжительный диалог, с такой себе, довольно ещё ничего, продавщицей. Она пожаловалась мне на жизнь и поскольку времени у меня было в избытке, я приостановился её послушать. Она жаловалась на чёрных, на то, что работала как-то домработницей и что ей и шагу не давали ступить без чьего-либо ведома. Добрых полчаса мы с ней тогда проговорили, благо, что мне всё равно надо было время убить. Когда же я наконец ушёл, то поймал себя на неожиданной мысли, что запросто    бы мог пригласить её с собой, ха-ха, но было уже слишком поздно. Я ехал в электричке и стремительно осознавал то, что это действительно было реально. Я мог бы пригласить и ту бабу с  работы, вкалывающую на непонятной должности, она ведь даже просила меня показать ей лоскуты моего "загара", как-то, когда я только-только вернулся с моря. Я не мог отчего то на них покуситься, хотя и воспринимал их, за более чем достойные, сексуальные объекты. Видимо оттого, что по возрасту, видел в них свою мамочку, так наверное. Они казались мне старше и по    какой-то причине, это служило препоном. А между тем, я сам уже местами смахивал на вполне себе деда; бодуны неумолимо накладывали свой отпечаток. - Что они с тобой сделали в детстве? - мальчик мой, - задавал я самому себе вопрос, - Христанутые твари, их поблагодари. Теперь понятно было за что Ричи Блэкмор ненавидел опереточного Гиллана.

Было три девицы и парней, вроде, столько же. Плотно заев пиво, чтобы не сушило и не хотелось добавлять, я, потягивая чай, ни о чём таком и не думал. Хотя, конечно, я вру. Одна, как мне показалось, девка, была примерно в таком же самом раздрае, что и я, и, прознав впоследствии о её умении выносить мозг всем охочим до её тела, думаю, что я, скорее всего, не ошибался.    Все, как могли прикорнули, и ближе к утру, мы уже подъезжали к Московскому вокзалу. Тут немедленно всплывали строчки Фёдора Ч., а вслед за ними и вся плеяда "русского" рока, так и виделась мне, стоящей то тут, то там на перроне. Всё-таки для всех них это было весьма значимое место; бесспорность этого факта и сомнениям никаким не подлежала. Майк, несомненно, был мне ближе всего. Именно глубокая его и врождённая интеллигентность, как нельзя лучше перекликалась с моей, не лишённой этого свойства, натурой. Зверь совершенно не сумел показать этой основной его черты, неразрывно связанной с аристократичной бойкостью и отточенностью слога, ну и на том ему спасибо. По сравнению с тем, как поизголялись над лидером АУ, это куда ещё ни шло.         Была у нас, разумеется, в планах, и Рубинштейна, 13. Сделав шаг - другой по Невскому проспекту, мы прямо туда и отправились.

Я размышлял о влиянии красоты на содержание. Слушаешь ты, скажем, песню, и нравится тебе, допустим, её мелодия; и даже текст у этой мелодии - тоже тебе нравится, но есть вот только      одна небольшая заминка, ты ему не до конца соответствуешь. Какую-то атрибутику, да, ты безусловно выдерживаешь: умение держать себя невозмутимо, способность крепко  выпить, подраться даже,  загреметь в психушку... Отчуждённость и непонятость, с этим ни у кого никогда проблем не было. А вот деньги, женщины и авторитет, тут уже могут и загвоздки возникать. Потребуется,         во всяком случае, время, чтобы накопить такой суровый жизнанный опыт. И вот когда ты его проживаешь, то у тебя такое ощущение - будто ты вовсе и не своей жизнью живёшь. Будто примеряешь  постоянно не своё что-то, да ещё и второпях. Чувство, что лишь вечно нагоняешь. Будущее, как уже пройденный этап.

Впервые я с этим столкнулся, когда ещё в ранней юности, слушая с пацанами песни Талькова, поразился красотой таких его песен, как "Бывший подъесаул" и "Сатана гулять устал". - Наступает момент, когда каждый из нас, у последней черты, вспоминает о Боге, - возопил я вдруг, вслух цитируя эти его, положенные на красивую мелодию, строки, - Да, - не остался в стороне мой друг,  - Судя по всему, для кого-то этот момент уже наступил, - имея ввиду, разумеется, меня. Учитывая, что слушали мы в то время тяжеляк и даже считали себя, немного-немало, сатанистами, случай
был и впрямь беспрецендентный. Вот так вот глупо попасться. А дальше фильмы всякие совковые, которые, волей-неволей, приходилось смотреть, взявшаяся, откуда ни возьмись, убеждённость,   что, мол, не может же такого быть, чтобы такое огромное количество людей, могло вот так вот люто и бесповоротно ошибаться. Могло. И ещё как могло. Подавляюшее большинство людей только этим и занимается всю свою бесхребетную жизнь, бесповоротно ошибается. - Вот где мы не в ту степь свернули, - именно это я сказал бы своему другу, имей я возможность ещё раз с ним свидеться.

А теперь представим себе ситуацию, когда текст тебе абсолютно противен или крайне непонятен. Он или про убийства или ещё про что похлеще. Но есть мелодия и она, как связующее звено.
Она, как красивая оболочка, к которой не придраться, а что за начинка в ней - это уже отступает на второй план. Моя бабушка всегда говорила мне, что, мол, откуда ты знаешь, быть может    они там тебя оскорбляют, в песнях этих, а ты их всё слушаешь, как дурак какой-то; и поэтому я всегда, как мог, старался переводить. Оглядываясь же вокруг себя, я приходил ко всё более удручающему выводу, что я вращаюсь среди молодёжи, которой на текст вообще было по барабану (в буквальном смысле). Стихи становились своего рода артефактом, рудиментарным и никого не колышащим хвостом.
 
Впервые, тенденцию эту я стал замечать, с наступлением эпохи гранжа. Ничего не хочу сказать плохого о лирике Курта; в целом, о ней я довольно высокого мнения, но сдаётся мне - именно  оттуда это стало прослеживаться. Мол, текст не так уж и важен по сравнению с музыкой. Опять же, учитывая, в основном, русскоязычный сегмент. Для полноценного перевода необходимо было вариться в том сленге, в той субкультуре. Можно и ещё глубже копнуть: важность затрагиваемых  Нирваной тем, подаваемых в ключе "Подзабей", как бы сама уже указывала на тупик.               А популярность Мумий Тролля и иже с ним, усугубила абсурдность текстов ещё более донельзя. Поговаривают, что он упёр свою манеру исполнения у Андрея Панова и стоя возле Рок клуба, я,  именно его себе и представлял, якобы где-то здесь, он картинно сношал выхлопную трубу у одиноко стоящего автомобиля. А вообще там происходил ремонт, мы зашли под арку, посмотрели на  оконные проёмы, многое, должно быть, когда-то повидавшие. Их просто-напросто заменяли. Корректировка (рок-кор) сознания, некогда здесь происходившая, давным давно была завершена.

Разумеется, вспоминался и Цой, куда без него? Крайне настораживали, мягко скажем, три его последних альбома. Одно дело, в детстве, когда веришь всему безоговорочно и даже сомнений у тебя   на этот счёт никаких и никогда не возникает (по поводу гениальности его строф), но даже уже тогда, слушая, например, Группу Крови, у меня нередко возникало какое-то странное ощущение, что мол не пишут так люди. Не пишут и всё. Тогда это выглядело самым настоящим кощунством (ещё бы!), поставить под сомнение авторитет Цоя, я эти мысли даже и не рассматривал никогда особо, но зато сейчас, знакомый не понаслышке с искусственным интеллектом и с его стилем и манерами построения предложений... Как-то всё это дело контрактом попахивает. Так, например, рассказывают, что запись первых альбомов группы, столь разительно отличалась от записи скоропалительных последних; попрание, в частности, антивоенщины, крайняя собранность музыкального материала, выверенного до мелочей. А что до гибели его, то я вообще молчу. Никто не ездит по таким дорогам на такой огромной скорости. Заметив подозрительную машину, любой водитель автобуса и без  того сбавил бы скорость до минимума. Бортануло бы его чуть-чуть - вот максимум того, что могло бы быть. Но люди всё хавают, по ихнему и башни-близнецы можно снести самолётом до основания.

Ясно было одно, непростая Цою досталась судьба. И уж, часом, не жене ли своей он Кукушку посвятил, песню про птицу, которая яйца свои в чужие гнёзда подкидывает. Американка опять же эта,  я, естественно, свечку не держал (ну вы сами понимаете сколько фоток ходит), и БГ там и Кинчев, а бедному Каспаряну пришлось потом отдуваться за всех. Только через год развестись он смог.  И всё ей было можно, инструментами всех одаривала, а на какие, спрашивается шиши? Думаете известна она была шибко у себя на родине? Один только Майк не повёлся, чисто за бесплатно ему гитару подогнали, но вот только не явился он за ней. Не явился и всё тут. Там ещё, то ли парк был какой, то ли сад (достоприечательность словом), малость по нему мы тоже побродили, я, заодно узнал, что помимо тёмного и светлого, есть ещё и красное, как оказывается, пиво. Однако сорт этот мне показался надуманным.

Метро с бронированными дверьми, боже упаси, с бодуна такое увидеть или на измене. И всё это, конечно, человек соорудил, ага и угу, сказочники хреновы. Порой хотелось плакать от безвыходности своего абсурдистского положения и, должен заметить, это помогало. Ёкало что-то в сердце и становилось немного легче. Казалось это и было тем, что хотели у нас отнять, поскольку энергия при этом ощущалась неописуемая. Ты понимал в этот момент всю важность самопожертвования, надличностность и всё такое. Один ты никто - необходимо быть частью чего-то,    где один за всех и все за одного. Где всё по честному, всё по справедливости. Нечего и говорить, что жизнь гнобила всё это, самым, что ни на есть, беспощаднейшим образом, чуть ли не под пытками заставляла признать все свои сердечные  порывы бессмысленными. Разумеется, не сразу, но в том-то и был весь прикол. Просто так ты обламывался ещё жёстче.

В Питере, я реально подзамёрз; инициатива на вписку принадлежала не мне и за всё то время, что я слепо полагался на своих товарищей, незаметно для себя самого, я, вдруг, обнаружил "что а дубак то уже воцарился прям-таки колоссальный". Капец, подумалось мне, а ведь это ещё даже не зима. Был уже глубокий вечер, когда я решил, что хватит (ибо нехер), продрог я к тому моменту не просто, а окончательно и разразившись в их адрес путаной тирадой (т.к. губы мои, к тому моменту меня почти что не слушались), потребовал, чтобы они хоть как-то уже, но активизировались, выбрали уже наконец-таки подходящий вариант для ночёвки. Именно там я тогда и увидел, эти так называемые, "дворы-колодцы", уверенно окунувшие меня в достоевщину. Да, вынужден я был признать, вот оно - то самое место, где только и делать, что читать, читать и не перечитать.

Не помня себя от усталости, я завалился там, где мне указали и, впотьмах, не найдя, под рукой абсолютно ничего, вернее, всего одну только какую-то отринутую простыню, кое-как ей накрылся, для чего мне потребовалось чуть ли не вполовину скорчиться и замереть. А холодина стояла в комнате та ещё. Утром мне показывали на лежащий рядом со мной полушубок, но то ли его принесли намного позднее, то ли я уже ничего не соображал от навалившейся на меня усталости... Так что поднялся я  реально больным, хоть и вида, конечно же, не подавал, хотя и прошлись по мне взглядом, куда как более чем настороженным. "Чаю мне, - чуть ли не скомандовал я от злости, - горячего", - и включил свой  дух противоречия на полную. Нельзя было болеть, да ещё и где-то   в чужом и незнакомом месте.

Болезнь, на удивление, вздрогнула и отступила. Чтобы добить её окончательно я настоял на том, - что вы, как хотите, а лично мне (и  причём по-срочному), но позарез необходимо  остограмиться; и в своём упрямстве я дошёл даже до того, что спросил, где ванная и сходил и почистил зубы. А те сто грамм однозначно мне тогда пошли на пользу, мы зашли в приглянувшуюся   нам кафэшку и выйдя из неё, нам всем навстречу выглянуло солнце. Какое-то время все посматривали на меня выжидающе, по-типу не развезёт ли меня и не захочу ли я продолжения банкета, но они  меня плохо знали. Остап был холоден и непоколебим. Всегда закусывайте, послушайте меня, я ведь дело вам говорю. А лучшая закусь это суп.

Таким вот образом, добрались мы, не помню уже до какого вокзала, причём не обошлось по пути и без пивасика, да так, что стоя на перроне, припёрло меня более чем. Едва не опоздал на поезд. Как человек глубоко интеллигентный, я рыскал в поисках безлюдного места до последнего. Даже в голову мою залетела не самая, наверное, последняя мысль, о том что "люди всегда будут искать именно самые потаённые уголки твоей души, если им приспичит опорожниться". Просто потому что им тоже не всегда удобно на глазах у всех. Ребят же приспичило заметно позднее, уже в вагоне,   и пока они ходили, у меня опять появилось время повспоминать свою юность.

Это был совсем небольшой фрагмент, из неведомо какой передачи, Башлачёв там исполнял своё "Время Колокольчиков" и помню - меня тогда, всё равно, что как током пронзило; поражённый необыкновенным драйвом его  исполнения, я не только начал незамедлительный поиск всех его записей, но и стремительно при этом осознал, что сам должен научиться играть и сочинять песни.     У меня появилась чехославацкая кремона с оторванным нижним порожком и, приладив его намертво шурупами (ибо ничто другое не помогало), я стал пробовать бренчать (даже не имея никакого понятия ни об аккордах, ни о том, что гитару для начала необходимо настроить), я просто-напросто, зажимал большим пальцем верхние струны, и делал, что хотел. Я мог бы дать ещё один совет начинающим музыкантам: никогда не прислушивайтесь ко мнению остальных, всегда играйте так, как хочется именно вам. Ибо когда я всё-таки прислушался; так, в частности, надо мной подтрунивали, незамедлительно мне сообщив, что есть вообще-то и аккорды, и что струн, например, должно быть шесть, а не четыре (как у меня тогда)... то я свой этот стиль забросил.          А впоследствии я узнал и про пониженный строй, где верхние струны практически точно таким же образом зажимаются и про Макса Кавалеру, который вообще больше четырёх струн себе на гитару    не вешал, и про то, что и настраивать, кстати, можно абсолютно по всякому, не только классически. Даже Летов, и тот, не сразу, правда, но тоже стал со временем, брать аккорды используя   при этом большой палец. Делайте выводы. Базу, безусловно, надо знать, но и индивидуальность свою, терять никогда не следует.

Кладбище было большим и пустынным. У самого входа мы встретили одиноко стоящего дворника, но он смог нам указать лишь общее направление, основной, так сказать, вектор, и потому, дойдя до определённого пунктира, нам уже пришлось начать свои собственные поиски. Все как-то моментально рассыпались по сторонам, даже не дав мне никакого выбора, кроме как взять и пойти налево. Прямо, как  по  велению сердца, наверно. И разумеется, это был правильный путь. Ещё метров за 20 я увидел увешанное колокольчиками дерево и понял, что не ошибся. От нахлынувшей радости я незамедлительно стал кричать своим пошедшим не в ту степь друзьям и интересная мысль меня пронзила. Нельзя хотеть выделиться и говорить в тоже самое время окружающим, что ты действительно хочешь выделиться. Не так, во первых, круто уже будет. Говоря другим о том, что мы претендуем на нечто большее, мы, можно сказать, называем своих оппонентов лохами, поэтому и преподносить им это надо по-другому. Если вам что-то нужно от человека, вы, напротив, так должны к нему подойти, и так при  этом представиться, чтобы это он себя крутым почувствовал, а не вы. С такими вот приблизительно мыслями я сидел неподалёку от могилы Саш Баша, ощущая, естественно, что-то вроде гордости, оттого, что это именно я нашёл её первой. Я думаю, что куда как круче бы всё это дело смотрелось, присядь я тут просто, чуть поодаль, и молча, и с томным видом закурив, принялся бы поджидать остальных. Это выглядело бы не просто круто, а даже мистично, но я всё испортил. Я стал их звать, "сюда мол сюда", и, стремглав, всё превратилось в банальщину.

Если даже такие монстры отечественного рока, как всё то же Кино, начали к началу нулевых считаться говнороком, то что говорить об остальных? Никто не только ничего не хотел слушать из Башлачёва, люди даже слышать о нём самом не хотели, ибо лирика его была, вообще, мягко скажем, не от мира сего. "Влажный блеск наших глаз" ещё кое-как, от силы, прокатывал, но и на этом всё. Я, глядя на всё это, возжелал тогда и вовсе, раз уж на то пошло, отгородить его творчество от непрошеных гостей и совсем перестал слушать эту его песню. Народ погнался за качеством,  за чистотой звучания, за формой, как сказал бы сам Александр, а не за сутью. Тем не менее встречались ещё отдельные представители, народ обожавший песни у костра, акустические посиделки,   и именно благодаря им, я здесь и оказался. Я так долго ждал этих людей, что когда они появились, мне было уже не до них. Я слишком сильно, к тому времени, выдохся и устал.

Мы постояли. При этом с ума у меня всё никак не сходила строчка из рецензии какой-то, касающейся уже вышедшего сборника его песен, в сериях "Легенды русского рока": "Эх, Александр,  променяли наше с тобой время колокольчиков, на время двигающихся поп (а твой "Абсолютный вахтёр" из-за его плохого саунда в сборник этот так и не включили)". Здесь я целиком и полностью разделял позицию автора статьи. Люди наотрез отказывались думать, слушали или шансон или настолько откровенную галиматью, что я вообще переставал их понимать. Давно уже. Мой лучший друг, когда я подарил ему кассету с записями интервью Александра, смотрел на меня, с тех самых пор, как на прокажённого, спустя же какое-то время и вовсе; вдруг, ни с того, ни с сего, огорошил меня вопросом: "А зачем размышлять о смысле жизни, Лёх? - Надо просто жить..." Услышав такое, я, помнится, и не нашёлся с ответом. Вопрос сей настолько расходился со всей, без малого, основой моей жизни, что я (учитывая то, что я никогда, собственно, и не просил его искать смысл жизни), просто промолчал. А потом и от другого, тоже близкого мне друга, я услышал практически тоже самое. Такое впечатление у меня складывается, будто бы люди на полном серьёзе полагают, что им разрешат просто так жить.

А у меня была не только эта кассета, у меня были все его кассеты, я знал не просто все его песни - я знал и все его раритетные песни, и поэтому, когда я уже собрался, вслед за остальными уходить, у меня появилась неожиданное предчувствие, а не попросить ли мне у Александра помощи? Быть может я имею на это право? Так, на всякий случай. Что я и сделал. Причём совершенно не придавая этому никакого торжественного значения. Скажу больше, я почти сразу же и забыл об этом, - Помоги, если можешь, - прямо так я и сказал, подумав ещё при этом, что я знаю, каково это сидеть у окна, с ни на миг не отступающей мыслью из него выкинуться. "Невелик ты грош, не впервой ломать", эту его строчку я вспоминал чаще всего.

Дальнейшее мне уже представляется малоинтересным. Вечером нас поджидал обратный поезд. Помню, что сидели у кого-то в гостях и как, не выдержав тусклой и удушающей атмосферы, я сказал им, что пойду, слегка прогуляюсь по Невскому, встретимся, мол, на вокзале. Я вспомнил отчего-то, как Летов рассказывал о написании им большей части "Офелии", прямо там, на этом самом  проспекте. Что я могу сказать о человеке, который до середины 90-х боролся с коммунизмом, а потом, вдруг, начал говорить про какой-то истинный коммунизм, которого, якобы, так никогда и не было. Что то что сейчас, это и не коммунизм был вовсе, а некий проклятущий совдеп. Полагаю, это нечто из разряда "Царь хороший, а бояре плохие". Что вот знал бы царь, что творится на самом деле, вмиг бы всех наказал. Нетушки. Это и был, самый, что ни на есть, натуральнейший коммунизм, амвернее его последствия, его завершающий этап, и даже сам Троцкий, в одном из своих  трудов, всю эту, и по сей день продолжающуюся мутотень, давным давно предсказывал. Но для принятия этого факта Егору потребовалось бы отринуть и все "победы" коммунизма и все эти песни его любимые "звездопадовские" и на это его не хватило. Это очень и очень тяжело, признать это. Далеко не у каждого крышак не поедет. Да и предпосылок для понимания этого, совсем тогда ещё было мало.

Егор, сам того не ведая, оказался особенно на руку властям. Он крутанул каммунизм дальше, своим этим самым "славным новым днём" и тем, что "Ленин такой молодой". Когда надо уже было рушить всё до основания и ниже, он подхватил (из якобы чистых патриотических побуждений) глобальную повестку предикторов и сбил этим с толку очень и очень многих людей, в том числе и меня. Такое моё мнение. Трудно его в этом винить. Ровно с таким же успехом можно было винить Саш-Баша в православии, хотя был ли он глубоко верующим, доподлинно мне было неизвестно. Жизнь она такая, что сам чёрт ногу сломит (а скажи кому), масштабы разводилова и впрямь не поддаются описанию. Песню же "Офелия" я до сих пор считаю  образцовой для себя поэзией.

И тут мне пришла в голову крайне неудачная затея. Покупая себе в путь-дорогу шаурму, я решил отчего-то, сдуру, что а не взять ли мне хотя бы ещё парочку для своих, наверняка, проголодавшихся и чисто физически этого не успевающих сделать, друзей? Я почему-то подумал, что я их даже и спрашивать-то не буду о деньгах (червонец там или не помню уже, сколько она там тогда стоила). Подумал, так будут рады ребята, что не глядя, положат мне пару этих разнесчастных десяток в карман, вернут, как нечто само собой разумеющееся, номинальное. Да и куда мне  было на них навариваться-то? И вот стою я, значит, на морозе, жду, грею себя мыслью при этом, что, мол, зато ребятам будет приятно моё к ним внимание. И вы, наверное, сами уже поняли, что вышло всё с точностью до наоборот. Одну лишнюю шаверму я ещё кое-как в себя запихнул, а вторая так и приехала вместе со мной в Москву, где я её благополучно выкинул. - Нагреться на нас захотел, - так и слышал я за своей спиной слова того номинального, постоянно пытающегося нам втюхать какую-то там свою супер-трупер группу Ном, и весьма (как помню) неохотно протянувшего мне свою руку, когда мы прощались у трёх вокзалов. Пофигу, подумал я, зла ведь я им не хотел; я же ведь действительно не ставил себе такой задачи, как нажиться, а значит к психике никаких предъяв быть не должно.

К слову сказать, в этот же самый день, мне ещё предстояла работа по тяганию металла. Ладно, успокаивал я себя, домой приеду, подремлю хотя бы пару часиков, а там разберёмся. Новый же зам,  к чести его будет сказано, был человеком понятливым, позвонил он мне всего только один раз. Время подбиралось к полудню, когда я, скрипя всем своим невыспавшимся естеством, стал собираться на работу. Я даже дошёл до перекрёстка с Весенней, где впервые решил присесть на остановке; сколько раз я здесь наматывал круги во время своих депрессивных гуляний - не счесть, дай, думаю, разок хотя бы присяду. А я действительно ходил здесь одно время, пока здесь же, посчитав меня подозрительным, меня задержали менты, и не помог мне тогда даже паспорт, меня всё равно  препроводили в неподалёку стоявший участок, где я, как мог доказывал, что я не я и что корова не моя.

Я вдруг понял, что дальше не пойду. Накатывала настолько чудовищная усталость и нежелание, что это было сверх моих сил. Я перешёл дорогу к тому самому ларьку с разливным пивом, механически для себя отметил, что продавщица поменялась (что как бы намекало), и дальше обратно домой. Спать.

Глава 2
 
Это произошло не в одночасье и не сразу. Выздоровление походило на постепенно оттаивающий укол обезбола, на снятие заморозки. Я не могу назвать ни точной даты, ни уж тем более времени, когда это произошло, когда я, наконец, почувствовал себя полностью здоровым. Это был тотальный разгром ОКР, никаких навязчивых мыслей и никакого страха за то, что ты можешь сделать нечто, противоречущее здравому смыслу. Я сидел в своей комнате, слушал выдержки из Кастанеды и когда дошёл до главы о "4 врагах человека знания", с гордостью подумал, что уж первого-то врага я, наверное, точно преодолел. Глупец. Я и не подозревал тогда, что битва моя ещё даже не начиналась. В лучшем случае это была лишь репетиция, слегка только приоткрывшая мне глаза на то, каким слабым существом я являюсь. Не только я, все мы. Суета застилает глаза лишь до определённой поры. 

Помню, что я ликовал. Я всерьёз тогда думал, что мои размышления о двойственности и противоречивости человеческой природы дошли в некий момент до нужной кондиции и вернули мою психику в привычное ей русло. А случай возле могилы Башлачёва, - по какой-то причине, он и впрямь вылетел из моей головы. Видимо я вправду не придавал ему особого значения. И ещё: прошло время, как  я выше уже написал, выздоровление произошло не резко и не сразу.

Где-то уже через год, когда я встречался с N (а иногда мы встречались, просто потому, что нас и без того мало осталось, так я для себя это видел). И в какой-то момент, когда речь зашла о страхах и паранойе, то, естественно, что я вспомнил и о Питере, и о том, что я просил Саш-Баша мне помочь: - И как, помогло? - Да, нет, - почему-то ответил я, - Так а откуда ты знаешь-то, ведь ты же выздоровел. И тут я действительно подумал, что а откуда я знаю?

Прощаясь, я вспомнил и о том, как звонил ей в тот чумной мартовский день, звонил ночью, звонил когда паранойя прижала меня конкретно и по-настоящему. Даже тогда, той ночью, я уловил отчётливую мерзость, несмотря на всю тогдашнюю мою к ней незыблимость чувств. "Ты знаешь сколько сейчас времени?" И это было самое гнусное, что можно было услышать в моём тогдашнем состоянии. Я мог бы  её ещё понять, если бы я, к примеру, действительно названивал, раз за разом и без конца. Поганей всего было не то, что в голосе её читалось непонимание, а то, что она, должно быть подумала, будто бы я собираюсь её третировать дурацкими объяснялками про любовь и пьяным бредом. А это была самая настоящая Тёмная ночь души. In My Darkest Hour. Мне просто хотелось хоть немного поговорить, ощутить хоть какую-то поддержку. Конечно же, я прекрасно понимал, что время было позднее, но вот чтобы вот так, топорно и прям с порога: "ТЫ ЗНАЕШЬ  СКОЛЬКО СЕЙЧАС ВРЕМЕНИ?" Теми словами, что я слышал лишь от ничего не значащих для меня людей... От мамаш там всяких, когда корешу нужно было дозвониться позарез как. Я никогда ей больше  не звонил, кроме как по делу и всегда в строго оговорённое время.

Короче, первым делом я пошёл в секцию по плаванию, потом записался на курсы общей психологии, где усвоил базовые хотя бы для себя понятия. Я мог бы и дальше продолжать своё обучение на психолога, но за дипломами я никогда не гонялся, а скачав как-то серию лекций профессора Петухова, преподавателя из МГУ, и узнав за один вечер намного больше, чем за весь год своего прилежного конспектирования, носить туда деньги я прекратил. Вместо этого я купил, немного-немало, мотоцикл, и именно он стал обучать меня дальнейшим азам психиатрии. Об ОКР я забыл ровно на 13 лет и начудил я за это время едва ли не больше, чем за всё то время, скрупулёзно и в мельчайших деталях, мною здесь разбираемое. В дальнейшем, когда судьба стала вновь настойчиво стучать в мои двери с требованием выйти из зоны комфорта, я благодарил Бога за то, что тогда на Клязьминской у меня была возможность подготовиться, ибо жил я уже в другой стране, и без опыта понимания того, что конкретно со мной происходит, пришлось бы мне тогда совсем реально туго. Но это уже совсем другая тема и если я когда и рискну написать о тех незабываемых жизненных коллюзиях, то называться они будут не иначе, как Истории Травяного Безумия.