Михалыч

Михалыча разбудил странный стук — навязчивый, тягучий, отдававшийся не только в ушах, но и где-то под сердцем. За окном бушевал ветер, швырял в стёкла колючую снежную крупу, и сквозь его вой доносились скрип железа и глухие удары — дерево о дерево.
Он прислушался и насторожился: собственное сердце отстукивало тот же тревожный ритм.
Будильник показывал без пятнадцати пять. Требовалось найти и устранить причину шума.
Он обул валенки, накинул тулуп и вышел навстречу ветру, прихватив в сенях молоток и горсть гвоздей.
Снегу намело почти по колено. Источник звука нашёлся быстро: гремели ставни на доме соседки Аннушки. Она этой ночью дежурила у тяжелобольной Полины Семёновны. Добравшись сквозь сугробы до дома, Михалыч подбил ставню, проверил, надёжно ли сидит крючок, и, довольный собой, по свежему следу вернулся назад.
Стянув промокшие валенки, вытряхнул снег и поставил их  у печи.
— Надо было штаны поверх голенищ натянуть, — проворчал он.
В этот миг из настенных часов выскочила кукушка и замерла на полпути. Михалыч привычным движением задвинул её назад. Кукушка сломалась месяц назад, а заняться починкой всё руки не доходили. Ему, как мастеру, односельчане несли неисправные приборы, и их надежды на вторую жизнь механизмов он оправдывал. А свои ходики ждали своего часа.
«Ну, сегодня уж я до вас доберусь», — подумал он, но неожиданный стук в дверь прервал его мысли.
— Открыто! — крикнул Михалыч.
На пороге стояла Анна Владимировна, соседка и его любимая женщина.
— Полина умерла — не спросил, а предположил Михалыч.
— Час назад. Неожиданно как-то…
— Почему неожиданно? Болезнь серьёзная.
— Я имела в виду — неожиданно сегодня. Вечером она попросила картошку в мундире да капустки. Покормила я её и сама прилегла. Потом Поля чаю захотела, крепкого, с чабрецом. Целую чашку выпила. После чая включили телевизор. Где-то через полчаса она говорит: «Выключай, спать хочу. И ты ложись». Я легла на кухонном диванчике. Через каждые пятнадцать минут ходила, проверяла. А в четыре утра пошла, смотрю — грудь не поднимается. Я её за руку — тепло уходит. Испугалась, кричу, а она молчит. Позвонила тёте Нине. Та пришла, проводила меня домой. «Иди, — говорит, — отдыхай. Созову бабулек, без тебя разберёмся, что и как». Я пошла. Дошла до дома, а заходить боюсь. Страшно одной. Вот и пришла к тебе.
— Ну и правильно.
Михалыч помог ей снять пальто, усадил на стул и стащил с ног валенки.
— Тоже снегу набрала.
— Почему «тоже»?
— Ставня у тебя с крючка слетела. Громыхала. Ходил, наладил. — Он кивнул на печь. — Вон, валенки сохнут.
Валенки Анны он поставил рядом со своими.
— Спасибо, Миша.
— Есть хочешь? Сейчас глазунью сделаю.
— Есть не хочу, а горячего чаю выпила бы.
— Потерпи немного. Сейчас поставлю.
Не дожидаясь, пока прогреется кухонная плита, Михалыч включил газ. На одну конфорку поставил чайник, на вторую — сковороду, плеснул растительного масла и разбил два яйца.
— Миша, надо детям Полины сообщить.
Анна протянула ему записную книжку.
— Здесь телефоны Ирины и Олега. Позвони сам, я без очков ничего не разберу.
— Сейчас яйца пожарятся, позвоню.
Через несколько минут глазунья была готова.
Поставив сковороду на стол, он взял с тумбочки телефон. Полистав записную книжку, нашёл номер Олега.
— Олег, здравствуй. Это Михаил Михайлович… Олег, твоя мама сегодня скончалась… Похороны, как положено, на третий день…
Михалыч прижал трубку сильнее к уху. В трубке шумели голоса, щёлкали клавиши, кто-то смеялся в фоне.
Михалыч медленно опустил телефон на стол.
— Пятнадцать лет! Ни звонка, ни одной посылки. Человек, которого мать кормила, воспитала и выучила, не может приехать проводить её в последний путь.
— Миша, что случилось?
— Нет у него ни родной деревни, ни матери, — тихо сказал он. — Не может приехать! У него ответственные переговоры с заказчиком. Бизнесмен хренов!
Отодвинув печную заслонку, он подкинул дров. Анна села за стол, взяла вилку и, словно в забытьи, начала есть глазунью. Михалыч, несмотря на только что состоявшийся неприятный разговор, глядел на неё с улыбкой.
Доев, Анна посмотрела на него.
— Ты чего улыбаешься?
— Придётся яйца снова жарить.
Она глянула на пустую сковороду.
— О боже! Я… всё съела?
— Да, и с аппетитом.
— Может, я схожу с ума?
— Нет, Аннушка. Это нервы. А вот и чайник закипел.
Он достал варенье, мятные пряники. Чай пили молча. В доме постепенно разливалось тепло от печи, смывая холод и тревогу.
— Давай дочке позвоним, — сказала Анна.
Михалыч нашёл в блокноте номер Ирины.
— Ирина, здравствуй… Полина Семёновна скончалась… Ира, ты меня слышишь? Пожалуйста, успокойся… Похороны послезавтра… Нет, брату не звони. Только что говорил с ним. Он не приедет. Занят. На станции тебя встретят. До завтра, Ира.
Михалыч положил трубку.
— Миша, — тихо сказала Анна, — пойдём ко мне. Посмотрим, не выстудило ли дом.
— Сам схожу. Затоплю твою печь. Ложись, поспи. Потом в управу схожу: насчёт могилки, поминального обеда.
— Миша, спасибо! Что бы я без тебя делала?
— Всё то же самое, но без меня.
Он оделся, подошёл к двери, обернулся:
— Поспи, Аннушка. Я ушёл.
Метель стихла, словно выдохлась за ночь. Михалыч, подойдя к дому Анны, на крыльце обмёл веником валенки и вошёл.
В комнатах было прохладно. Из-за занавески на печи выглянул кот. Спрыгнул, подошёл к пустой миске и требовательно мяукнул. Михалыч открыл банку консервов, выложил корм. Кот удовлетворённо фыркнул и принялся есть. Михалыч принёс из сеней охапку дров, сложил в печь, растопил куском бересты.
Выйдя из дома, направился по недавно чищенной дороге в сторону администрации.
— Привет, Михалыч! Куда бежим?
Обернувшись, Михалыч увидел идущего за ним местного фермера Игоря Смирнова.
— В управу. Полина Семёновна умерла.
— В курсе. Управляющий поручил мне организацию похорон. Могилку завтра копать начнут. Покрышки сегодня завезём, греть будем.
— Чуть не забыл, Игорь. Завтра Ирина приезжает, надо встретить.
— Знаю. Только что она мне звонила. Я встречу. — Игорь на мгновение отвёл глаза, и Михалыч заметил это.
— Игорь, дай снегоход. Веток ели и пихты привезу.
— Гараж не заперт. Бак полный. Цепляй сани и езжай.
Дойдя до гаража, Михалыч снял замок, распахнул ворота. Снегоход завёлся со второго раза. Зацепив сани, он поехал в лес, что в полукилометре от деревни. Нарезав пушистых еловых и пихтовых веток, направился к дому покойной.
Отцепив сани, вошёл. Сказал женщинам, хлопочущим на кухне, что привёз лапник.
— Спасибо, Михалыч! Сейчас начнём венки вязать, — ответила баба Нина.
Михалыч надел шапку и вышел. Отогнав снегоход в гараж, вернулся домой.
Боясь разбудить Анну, он тихо открыл дверь и вошёл. Кухню наполняло густое, сытное дыхание борща. Анна у печи колдовала над обедом.
— Не сердись, — сказала она, не оборачиваясь. — Я тут без спроса хозяйничала.
— Я не сержусь, — голос его сорвался на шёпот. — Наоборот. Ты хоть вздремнула?
— Выспалась. Сейчас будем обедать. Рассказывай, где был.
— Игорь мужиков направит копать могилу. Дорогу почистили, покрышки завезли.
— Покрышки? Зачем?
— Землю отогревать. Мёрзлая, как камень.
— Эх, память… — Анна отставила половник, взгляд её уткнулся в окно. — Отца тоже в мороз хоронили. Тогда дровами грели. — Она замолчала, и в тишине запах борща стал ещё ощутимее. — Иней-то какой на стёклах… Словно языки пламени.
— Солнце подсвечивает!
— Что насчёт Ирины?
— Игорь сам её встретит. — Михалыч помялся. — Помню, он юным за ней бегал.
— Он и сейчас её любит. Как только она разошлась, каждую неделю к ней в город ездит. Помогает.
— Не знал. — Михалыч покачал головой. — Хороший мужик.
Пообедав, Михалыч взял тарелки.
— Оставь, я сама.
— Аннушка, я вкуснейший борщ съел, дай хоть посудой отработаю.
— Тогда я сбегаю, проверю печь и покормлю скотину и кота. Часов в восемь сходим к покойной. Побудем немного — и по домам.
— Отличная идея! Скотину твою сам накормлю. Отдыхай. Есть дополнение: ты остаёшься у меня. Навсегда. Я твоего кота принесу сюда. Не будем же мы каждый день бегать его кормить. Да твою корову и овец переведём ко мне. Хлев большой, места хватит и моим, и твоим.
— Миша, так сразу? Что о нас подумают?
Он шагнул ближе, обнял её, поцеловал и нежно прижал к себе.
— Пять лет мы ходили друг к другу крадучись, словно боялись спугнуть тишину. А сегодня, когда Поля ушла, я вдруг понял: тишина — это не покой. Это пустота. И я больше не хочу её беречь. Оставайся. Не на день, не на месяц. Навсегда. Это теперь твой дом.
Анна опустила глаза. Где-то в углу тикали часы, и этот звук больше не казался одиноким.
— Я тоже давно думала об этом, — шёпотом сказала она. — Главное, чтобы нас поняли… — Она кивнула на портрет покойной жены Михалыча.
— Поймут. Твой Виктор и моя Марина, Царствие Небесное им. Они там, Аннушка, а мы здесь.
— Ты не изменился, — глядя ему в глаза и слегка улыбаясь, произнесла она.
— И не собираюсь. Осваивайся. Это теперь твой дом. Я пошёл!
Анна обняла его, и в уголках её глаз заблестели слёзы.
— Всё у нас получится! — сказала она, и в голосе пробилась уверенность. — Иди. Правда, не знаю, как ты кота-то принесёшь?
— За пазухой. Надеюсь, не вырвется.
Михалыч взял её руку в свою ладонь, другой погладил по волосам, касаясь седины, светящейся, как иней на солнце.
— Я скоро.
Обулся и вышел.
Проводив его, Анна обвела кухню глазами, прошла в спальню. «На кухне занавески поменять, в спальне шторы», — пронеслось в голове. Радость, тёплая и широкая, заполнила её, но где-то на дне шевельнулась неловкая мысль — боязнь снова привыкать, делить тишину. Она села на кровать, привалилась к стене и задремала.
Дрёму прервал скрип двери. Вернулся Михалыч, запыхавшийся, с искорками снега на бровях и воротнике. А следом, виновато мурлыкая, робко вошёл кот, озираясь большими глазами на новом месте. Увидев хозяйку, метнулся к ней, потёрся о ноги, а потом, распушив хвост, по-хозяйски обошёл каждый угол.
— Я его в сенях из-за пазухи вытащил, — объяснил Михалыч, наливая в плошку молока.
Кот посмотрел на него, потом на Анну, словно оценивая новую расстановку сил, запрыгнул на печь и скрылся за занавеской.
— Вечером, когда пойдём от Полины, зайдём ко мне. Я вещи соберу.
— Конечно, Аннушка.
— Что будем готовить на ужин?
— Котлеты. С макаронами. Фарш в холодильнике.
— Сделаю тебе парочку на ужин и парочку на завтрак.
— А себе?
— Ты же знаешь, что жареное мне нельзя.
— И что теперь — голодать будешь? Не позволю! — Михалыч нахмурился. — В холодильнике курица.
— Она уже в кастрюльке, — с виноватой улыбкой произнесла Анна.
Она принялась готовить. Звон ножа, шипение масла — звуки, наполнявшие дом иным смыслом, уютом и будущим. Михалыч вернулся к часам, к мелким винтикам, которые собирались в механизм их общего времени.
К восьми ужин дымился на столе, а отремонтированные ходики мерно тикали на стене, отсчитывая секунды их новой совместной жизни.
После ужина пили чай с липовым мёдом. Михалыч встал, подошёл сзади, обнял её за плечи, прижался губами к виску.
— Спасибо за понимание, Аннушка. Спасибо за всё.
— И тебе спасибо, Мишенька. За смелость.
Часы, которые ждали починки целый месяц, вдруг отозвались. Дверца приоткрылась, и механическая птица, слегка заикаясь, отсчитала восемь ударов. Михалыч покачал головой.
— Разучилась куковать! Ну ничего, голосок настроим.
Одевшись, они вышли из дома.
Улицу, почищенную днём, к вечеру припорошило пушистым снежком. Михалыч зашагал широко, и Анна сразу отстала.
— Миша, остановись, дай зацеплюсь.
Он подставил согнутую в локте руку, и они пошли вместе.
Свет из окон падал на снег косыми жёлтыми квадратами. С края деревни поднялся лай, и ему, перекликаясь, ответили другие голоса собак.
У дома покойной, под козырьком крыльца, курили мужики, изредка перебрасываясь негромкими фразами.
— Иди в дом, я с мужиками постою. Зайду позже.
Анна кивнула и скользнула в открытые двери.
Михалыч поздоровался со всеми за руку. Из дома вышел Владимир Алексеевич, муж Полининой сестры.
— Здравствуй, Владимир! Давно приехали?
— Здравствуй, Михаил! Час назад. Двадцать километров за час! Приходилось своей «Волгой» несколько заносов пробивать. Думал, не доедем. Обошлось.
Постояв ещё немного с мужиками, Михалыч вошёл в дом.
В комнате, где стоял гроб, было прохладно, воздух гудел от смолистого запаха хвои и горьковатого свечного дыма. У гроба сидели пожилые женщины, безмолвные, как тени. Все зеркала были завешаны простынями. На саване, словно последний привет от живой природы, лежали небольшие веточки ели и пихты.
Анна, вытирая слёзы, стояла за спиной сестры Полины. Увидев Михалыча, подошла.
— Не заметила, как ты пришёл.
Он молча приложил палец к губам. Анна вернулась к гробу, положила ладонь на холодные, восковые руки Полины, что-то беззвучно прошептала и вышла на кухню.
— Идём домой.
Во многих окнах свет уже погас. В небе висела полная луна — белая, холодная, равнодушная. Анна, стараясь подстроиться под его шаг, спотыкалась. Заметив это, он усмехнулся:
— Мы на параде?
— Надо учиться идти в ногу.
— Тогда я убавляю шаг.
Пройдя половину улицы, Анна сказала:
— Видал, как на нас смотрели?
— Смотрели? — он искренне удивился.
— Да. С интересом.
— Может, с завистью? Завидуют, что со мной рядом идёт такая красивая женщина.
Она ничего не ответила. Только прижалась к нему сильнее. Их двойная тень на снегу сливалась в одну, широкую и надёжную.
День похорон выдался ясным. Ветер стих, небо прояснилось до звонкой голубизны. К десяти утра у дома покойной уже собирались люди.
Ровно в полдень в дом вошли мужчины. Вынесли крышку гроба, затем на расшитых полотенцах вынесли и сам гроб, установив на табуретки перед домом. Ирина стояла в изголовье, её сын Семён — рядом. Михалыч, как один из самых уважаемых людей в деревне, предложил проститься здесь тем, кто не сможет быть на кладбище.
— Пожалуйста, приходите все в столовую. Помянем мою маму, — с трудом сдерживая слёзы, добавила Ирина.
После прощания процессия тронулась. Впереди женщины с венками, за ними — мужчины с крышкой гроба, следом гроб на полотенцах. За гробом — Ирина с сыном, Анна, сестра Полины с мужем. Игорь шёл позади, зорко приглядывая за стариками, чтобы никто не отстал.
На краю деревни гроб поставили в кузов старенького, но ещё крепкого «ГАЗ-53». Борта закрыли, машина тронулась.
На кладбище гроб сняли. Первыми попрощались родственники. Ирина наклонилась, поцеловала мать в лоб, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Когда все простились, гроб накрыли крышкой. Стук молотков, вколачивающих гвозди, вызвал новую волну рыданий.
Гроб опустили в могилу. Ирина рванулась вперёд, но её удержали.
— Мамочка, прости меня! — крик вырвался из самой глубины души, и она пошатнулась.
Игорь и Михалыч мгновенно подхватили её. Семён плакал, не выпуская руки матери.
— Прошу всех бросить горсть земли, — негромко, но твёрдо сказал тракторист Сашка, протягивая лопату, и первым кинул мёрзлый комок на крышку.
Каждый подходил, брал с лопаты пригоршню земли и бросал в могилу. Затем мужики быстро закопали яму, поставили временный крест, уложили венки.
Люди группами, негромко переговариваясь, покидали кладбище.
В столовой составили столы в два ряда. Как полагается по местному обычаю, подали борщ, лапшу, пюре с тушёной бараниной, кутью, блины с мёдом.
— Спасибо всем, кто собрался помянуть мою маму, — сказала Ирина, и голос её дрогнул. — Земля ей пухом. — Она заплакала и села.
Анна попросила внимания:
— В последние минуты я была с ней. Она ушла тихо, как уходят добрые люди. Прошу всех встать и помянуть Полину Семёновну стоя. Пусть земля ей будет пухом!
Все встали и выпили, не чокаясь.
После обеда люди долго не расходились. Женщины вспоминали, какой мастерицей была Полина, мужчины говорили о делах, о ценах на солярку, о политике.
От политики незаметно перешли к погоде, а от неё — к детству.
— Помните, мужики, какие мы строили в сугробах «штабы» и ходы? — спросил бывший водитель, сверкая золотым зубом.
— В полный рост копали! Я у деда папиросы «Север» воровал, — вспомнил управляющий. — Курили, как взрослые, аж до зелёных соплей.
Наступила добрая, тёплая пауза.
— Я, помнится, после армии за Полинкой бегал, — обратился кто-то к соседу. — Красивая девка была. Обломала меня.
Если бы не деревенские заботы, разговоры длились бы допоздна.
В столовой задержались Ирина, Анна и Игорь. Михалыч, предупредив Анну, ушёл домой по хозяйству. Они помогали с уборкой. Закончив, Ирина поблагодарила их и пригласила в дом матери.
В доме был идеальный порядок. Сестра уже убрала хвою, вымыла полы. Напоминала о случившемся только траурная фотография на столе, перед которой теплился огонёк свечи, вставленной в стакан с пшеницей.
Ирина, разглядывая семейные фото на стене, не сдержала слёз. Сын Семён подошёл:
— Мамочка, не плачь, пожалуйста, а то я тоже заплачу.
— Всё, Сёмочка, не плачу. — Она обняла его, прижав к себе.
— Семён, мне надо в мастерскую съездить, технику посмотреть. Хочешь, вместе? — как можно небрежнее спросил Игорь, но в глазах его читалась надежда.
Мальчик глянул на мать.
— Конечно, сынок. Поезжай.
Игорь с Семёном ушли. Ирина подошла к окну, посмотрела им вслед, и лёгкая, чуть заметная улыбка тронула её губы.
Тётя Нина пригласила всех к столу, достала привезённые из города гостинцы.
— Тётя Нина, я переезжаю сюда, — сказала Ирина твёрдо. — Съезжу, отработаю две недели и вернусь. Дом буду поддерживать. Здесь мои корни.
— Ира, мама отписала дом на тебя. Месяца три назад к нотариусу ездили. Вот документы. — Тётя Нина протянула ей запечатанный конверт.
— Только на меня? А Олегу?
— Олег и так в достатке живёт. За пятнадцать лет глаз не казал, ни копейкой не помог. А на Сёмку небольшие накопления оформила. Исполнится восемнадцать — снимет на учёбу.
В дверь постучали. Вошёл Михалыч.
— Дядя Миша, присаживайтесь. Чай с черничным вареньем.
— С черничным! С удовольствием! — Он сел рядом с Анной, их руки на мгновение соприкоснулись. — А где Игорь с Семёном?
— По делам, в мастерскую, — улыбнулась Ирина.
— Хорошее дело. Пацан должен к технике привыкать. Меня отец с трёх лет таскал. Посадит на колени, руки мои на рычаги трактора: «Рули, Мишка!» Трактор идёт, а я дёргаю. Он, конечно, не реагирует — силёнок не хватало. А я всё равно в восторге!
Дверь с шумом распахнулась, и в дом вошёл раскрасневшийся Семён. Не снимая валенок, он подбежал к матери.
— Мама, я сам рулил! Сам! Даже поворачивал! — Глаза мальчишки сверкали таким восторгом, что в комнате словно стало светлее.
Ирина обняла его и, глядя поверх его взлохмаченной головы на Игоря, застывшего в дверях с виноватой и счастливой улыбкой, тихо сказала:
— Ты у меня настоящий мужчина. Я горжусь тобой.
Игорь кашлянул в кулак, пряча смущение. Михалыч переглянулся с Анной и, сжав кулак, поднял большой палец.