Грань света. Гл. 5. Первый, кто увидел

В 1988 году я сменил школу и оказался в пёстром обществе — детей актёров, художников, музейных работников и отъявленных хулиганов из неблагополучных семей.
Мне приходилось участвовать и в потасовках за место под солнцем, и в драматических представлениях. На сцене я нередко играл главные роли и даже получал призы.

Роли, впрочем, почти не менялись: герой-любовник или подлец. С моей «загадочной внешностью» мне редко доставались образы простых, добрых и смелых парней — и это задевало. Видимо, для зрителя я выглядел подозрительно.
В какой-то момент я отказался играть очередного рокового негодяя. Как ни уговаривали, я не уступил, и руководителю драмкружка пришлось отменить спектакль — он не видел в этой роли никого другого.

Очень скоро общество детей актёров и художников стало меня утомлять.
На одном из дней рождения я вдруг ясно увидел: они переносят театр прямо в жизнь. Вместо обычных поздравлений звучали шекспировские монологи — с широкими жестами и обязательной благородной позой.

Всё было талантливо, даже красиво — но почему-то не по-настоящему. Слова казались слишком правильными, манеры — слишком выверенными. Я ждал, когда это закончится, чтобы можно было просто поговорить — без роли и без заранее выученного текста. В конце концов я перестал появляться на таких встречах.
Некоторое время я ещё продолжал ходить в театр. Но однажды, сидя в первом ряду, вдруг ясно понял: передо мной не жизнь, а её отражение — усиленное, доведённое до нужной высоты.
Мне захотелось другого: не играть и не смотреть представление, а просто видеть то, что есть.
И тогда я перестал ходить в театр.

Я больше не хотел примерять на себя чужие роли. Но желание управлять происходящим никуда не исчезло — только теперь уже не на сцене.
Казалось, что станет спокойнее. Но не стало. Во мне по-прежнему что-то бурлило и требовало выхода.

Не умея ещё выражать себя через творчество и не будучи готовым к отношениям с противоположным полом, я начал упражняться на знакомых и незнакомых людях.
Тогда я жил на Петроградской стороне. Я и сейчас иногда вижу её во снах. Снова и снова иду к квартире на улице Чапаева и, не дойдя нескольких метров, вдруг вспоминаю, что давно там не живу и никого из родных уже нет, а улица теперь называется иначе.

Там, где стояли старые дома с покатыми крышами, по которым мы бегали мальчишками, теперь высятся элитные здания, а на месте завода, где бабушка проработала много лет, — офисы.
Дорога от школы до дома занимала минут пятнадцать. Их нужно было чем-то заполнять.

Однажды впереди меня шёл мужчина с бутылкой пива. Он держал её за горлышко и лениво покачивал рукой, будто никуда особенно не спешил и шёл просто так, без цели. Я и сам не могу сказать, почему именно в тот момент мне захотелось попробовать.

Я сосредоточился.
Сначала ничего не происходило. Потом внутри появилось странное напряжение — будто что-то собиралось в одну точку. Мужчина шёл своей походкой, слегка сутулясь и глядя под ноги.
И вдруг он оступился.
Бутылка выскользнула из его руки, ударилась об асфальт и с глухим звоном рассыпалась на зелёные осколки. Пиво растеклось по пыльному тротуару тёмной лужицей.

Мужчина остановился и долго смотрел на неё, словно пытался понять, как это произошло. Потом медленно провёл ладонью по лицу.
В его взгляде было столько тихого разочарования, что мне стало неловко.
Я стоял у него за спиной и чувствовал неприятное сжатие внутри — как будто всё это произошло не случайно. Впервые мне пришло в голову, что такие вещи могут иметь продолжение.
И вместе с этим появилось другое чувство — осторожное, почти детское любопытство: можно ли сделать это ещё раз.

Вскоре у меня появилась возможность это проверить.
В то время я в основном жил у бабушки — школа была рядом. Но иногда оставался у мамы с отчимом на Пионерской и тогда ездил в школу на трамвае. Дорога занимала почти сорок минут и тянулась бесконечно.
Постепенно трамвайные поездки стали частью моих странных опытов.
Иногда я ловил себя на том, что заранее выбираю человека и жду удобного момента.
Так продолжалось довольно долго.
Пока однажды не произошло то, после чего мне впервые стало по-настоящему не по себе.

Трамвай уже тронулся от остановки.
Я выбрал мужчину у окна. Он сразу мне почему-то не понравился — даже не могу объяснить почему. Просто внутри появилось ощущение: с этим человеком можно попробовать.
Я сосредоточился.
Через несколько секунд мужчина вздрогнул, будто его окликнули. Он резко поднялся, оглянулся и пошёл к двери.
— Откройте! — сказал он водителю. — Мне нужно выйти.
Пассажиры начали ворчать. Трамвай уже шёл между остановками, и водитель не собирался открывать двери.
Мужчина постучал по стеклу.
— Откройте!

Я смотрел на него и чувствовал знакомое напряжение — то самое, которое всегда появлялось перед тем, как что-то должно было случиться.
И вдруг он остановился. Медленно повернул голову и посмотрел прямо на меня — будто искал именно этот взгляд.
Это был странный взгляд. Не злой и не удивлённый — скорее внимательный, будто он пытался что-то вспомнить.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. И в этот момент у меня вдруг появилось чувство, что он видит во мне больше, чем просто мальчишку из трамвая.
Потом он тихо сказал:
— Зачем ты это делаешь?
У меня внутри всё оборвалось. На секунду стало холодно — будто меня поймали за руку.

Наконец водитель всё-таки открыл двери, и мужчина вышел.
Когда трамвай снова тронулся, я ещё видел его через стекло. Он стоял между путями и металлической оградой и смотрел вслед трамваю. Ограда тянулась далеко, почти до самой «Горьковской». Через несколько секунд он опустил голову и медленно пошёл вдоль неё к метро.
Впервые за всё время мне стало по-настоящему не по себе.

С тех пор я больше так не делал. Мне вдруг показалось, что я зашёл дальше, чем сам понимал.
В тот момент я впервые ясно почувствовал: дело уже не только во мне — я будто задел что-то, что могло ответить.

Эта встреча оставила во мне странное напряжение.
Тогда же я начал чувствовать, что сам становлюсь слишком заметным.
Порой я ловил на себе внимательные взгляды из толпы — такие, будто меня пытаются рассмотреть.
Иногда происходило и другое. Кто-то подолгу стоял возле дома или школы, словно ждал меня.
В моих вещах появлялись предметы, которых я туда не клал. А из школьной раздевалки, наоборот, пропадали предметы одежды.
Часто меня охватывало странное томление — без имени и направления, словно меня куда-то зовут.

Однажды на Невском проспекте я заметил мужчину, резко выделявшегося из толпы. В его облике было что-то тревожное — слишком чёткое, словно на неправильно сфокусированной фотографии.
Он смотрел на меня и медленно выводил руками в воздухе какие-то незнакомые пассы.
На мгновение мне показалось, что он делает это не для меня.
А проверяет что-то невидимое между нами.

Как-то раз женщина лет сорока остановила меня у метро.
— Ты не понимаешь, кто ты, — сказала она тихо. — Тебе нужно учиться управлять этим.
Она назвала сумму — большую. Сказала, что есть люди, которые ждут.
Я смотрел на неё и не понимал, что именно они увидели во мне.
В другой раз в портфеле я нашёл сложенную записку без подписи.
Внутри было только одно слово:
Согласен?
В тот день ко мне никто не подходил.

Всё это казалось то игрой, то приманкой. Иногда — приглашением.
Я чувствовал, что могу воздействовать. Но не понимал, во что именно вмешиваюсь.
И всё чаще мне казалось, что воздействуют и на меня.
Иногда это ощущалось почти физически — словно чья-то невидимая рука слегка поворачивает голову и заставляет оглянуться.
И каждый раз в этот момент мне казалось, что я чуть-чуть опоздал.
А может быть, они как раз и хотели, чтобы я это почувствовал.
Однажды я вернулся домой поздно. Родители уже спали. Я не стал включать свет, разделся в темноте и лёг.

Я лежал и думал о них — о мужчине с пассами, о женщине у метро, о записке без подписи. О том, кто и зачем смотрит на меня из толпы.
Я уже закрывал глаза, когда услышал слабый скрип.
Из угла. Там, где был тот самый стул.
Скрип был коротким. Тихим. Таким, какой бывает, когда кто-то садится или встаёт.
Я не повернулся.
Не открыл глаза.
Я лежал и слушал тишину. Ждал — повторится ли.
Тишина молчала.
Не помню, как заснул.

Утром, уже одеваясь, я бросил взгляд в угол.
Стул стоял на месте.
Но мне показалось, что он чуть повёрнут. Совсем немного. На пару градусов. Или не показалось.
Я не стал проверять. Не подошёл. Не коснулся.
Просто вышел из комнаты.
Но с той ночи, проходя мимо, я каждый раз останавливался на секунду. Смотрел. Сравнивал.
И никогда уже не был до конца уверен.