Процесс. Глава 3. Бюро

Заседание бюро комсомола факультета назначили на четверг, в шесть вечера. Я пришёл за пятнадцать минут. Сел на стул у стены, достал конспект по римскому праву, сделал вид, что читаю. На самом деле не видел ни строчки. Мысли крутились вокруг предстоящего разговора.

В кабинет заходили люди. Секретарь бюро, Иванцов — пожилой (по студенческим меркам) парень лет двадцати семи, из рабфаковцев, с усталым лицом и цепкими глазами. Его заместители — Макарова, строгая девица в очках, с третьего курса, типичная выскочка и Сизов, тихий, незаметный, всегда голосовавший как большинство. И он. Круглов.

Он вошёл последним, сел напротив меня, за стол президиума. Узкое лицо, тонкие губы, бесцветные глаза. Он не смотрел на меня — делал вид, что просматривает бумаги. Но я чувствовал его внимание, как чувствуют прицел снайпера.

— Начнём, — сказал Иванцов. — Повестка: заявление члена бюро Круглова о политической неблагонадёжности студента четвёртого курса Шахфоростова. Товарищ Круглов, вам слово.

Круглов поднялся. Он был невысок, но сейчас, за столом президиума, казался почти величественным. Говорил он хорошо — негромко, но чётко, с расстановкой, как будто читал заранее заготовленный текст. Впрочем, так оно и было.

— Товарищи, я вынужден обратить ваше внимание на тревожные факты. Студент Шахфоростов систематически проявляет чуждую нашему институту идеологию. На прошлом собрании он выступил в защиту студента, чьё социальное происхождение вызывает серьёзные вопросы. Он говорил о «необходимости судить по делам, а не по происхождению». Это типичный буржуазный либерализм, прикрытый красивыми фразами.

Он сделал паузу, обвёл взглядом собравшихся. Макарова кивала, Сизов смотрел в стол, Иванцов слушал с непроницаемым лицом.

— Кроме того, мне стало известно, что Шахфоростов в частных разговорах критикует работу нашего бюро, называет её «формальной» и «бюрократической». Он позволяет себе высказывания о «засилье доносов» и «отсутствии живой работы». Это не просто критика, товарищи. Это подрыв авторитета комсомольской организации.

Я слушал и думал: откуда он знает про «частные разговоры»? Я действительно говорил что-то подобное Грише, когда мы шли домой после скучнейшего собрания. Неужели Гриша? Нет, не может быть. Кто-то подслушал? Или Круглов блефует?

— Я считаю, — продолжал Круглов, — что студент Шахфоростов заслуживает строгого взыскания, вплоть до исключения из комсомола. Его дальнейшее пребывание в рядах нашей организации дискредитирует её. У меня всё.

Он сел. В комнате повисла тишина. Иванцов посмотрел на меня.

— Товарищ Шахфоростов, что вы можете сказать?

Я встал. Медленно, не спеша. Пусть видят — я не боюсь. Я не оправдываюсь.

— Товарищи, я выслушал обвинения. Они серьёзны, если бы были правдой. Но правда выглядит иначе.

Я обвёл взглядом собравшихся. Макарова смотрела на меня с плохо скрытой враждебностью — она всегда поддерживала Круглова. Сизов отвёл глаза. Иванцов ждал.

— Первое. О «защите классово чуждого элемента». На том собрании я сказал, что студент, о котором идёт речь, учится на отлично, активно участвует в общественной работе и не совершил ничего, что порочило бы звание комсомольца. Я спросил: в чём его вина, кроме происхождения? Ответа не получил. Товарищ Круглов тогда промолчал. А теперь, месяц спустя, называет мою позицию «буржуазным либерализмом». Удобно: когда нет аргументов, навешиваешь ярлык.

Круглов дёрнулся, хотел что-то сказать, но Иванцов остановил его жестом.

— Продолжайте, Шахфоростов.

— Второе. О «критике работы бюро». Да, я критиковал. И готов повторить здесь. Работа нашего бюро действительно формальна. Мы собираемся раз в две недели, заслушиваем отчёты, принимаем резолюции. А что реально сделано за последние полгода? Сколько проведено живых мероприятий? Сколько студентов вовлечено в кружки, секции, общественную работу? Я вам скажу: почти ничего. Вся работа свелась к бумаготворчеству и сбору доносов.

Я сделал паузу. Макарова покраснела. Сизов, кажется, ещё глубже ушёл в стол. Круглов сидел белый как мел.

— Товарищ Круглов обвиняет меня в подрыве авторитета комсомола. А я считаю, что авторитет подрывают те, кто превращает организацию в бюрократическую машину. Комсомол должен быть живым делом, а не конторой по выдаче справок и приёму доносов.

— Это клевета! — не выдержал Круглов. — Вы слышите, товарищи? Он оскорбляет бюро!

— Я не оскорбляю, — спокойно ответил я. — Я констатирую факты. И готов их доказать.

Я достал из кармана лист — тот самый, что писал ночью. Протянул Иванцову.

— Здесь перечень. За последние полгода бюро провело двенадцать заседаний. На них рассмотрено тридцать четыре вопроса. Из них двадцать восемь — персональные дела, разбор доносов и жалоб. Три — утверждение планов, которые так и не были выполнены. И только три — реальные мероприятия. Докладываю: ни одно из этих трёх мероприятий не было проведено на должном уровне. Лекция о международном положении собрала пятнадцать человек. Субботник — восемь. Вечер самодеятельности отменили из-за «отсутствия подготовки».

Иванцов читал лист. Лицо его оставалось непроницаемым, но пальцы, державшие бумагу, чуть дрожали.

— Откуда у вас эти данные? — спросил он.

— Из протоколов бюро. Я, как член бюро курса имею к ним доступ, впрочем, они и так открыты для членов комсомола. Я потратил вечер, чтобы их изучить. Это моё право.

В комнате снова повисла тишина. Круглов смотрел на меня с ненавистью. Макарова, кажется, начинала понимать, что дело пахнет керосином. Сизов поднял глаза от стола и смотрел на меня с каким-то новым выражением — не то уважения, не то страха.

— У кого-то есть вопросы к товарищу Шахфоростову? — спросил Иванцов.

Макарова подняла руку.

— Товарищ Шахфоростов, вы утверждаете, что бюро работает формально. Но разве не вы сами уклоняетесь от общественной работы? Вы занимаетесь боксом, ходите в шахматный клуб, а на комсомольские поручения у вас не остаётся времени.

— А что вы понимаете под общественными поручениями? Я действительно занимаюсь боксом, — ответил я. — Выступаю за институт на межвузовских соревнованиях. Это тоже общественная работа — защищать честь вуза. Шахматы — моё личное время, я не обязан отчитываться за него перед бюро. Что касается поручений — я их выполняю. Могу представить отчёт.

Макарова замолчала. Больше вопросов не было.

Иванцов отложил мой лист, обвёл взглядом собравшихся.

— Товарищи, ситуация сложилась неоднозначная. С одной стороны, мы имеем заявление секретаря бюро комсомола четвёртого курса товарища Круглова. С другой — встречные обвинения члена бюро того же курса товарища Шахфоростова, подкреплённые фактами. Предлагаю создать комиссию для проверки изложенных фактов. Голосуем.

Подняли руки все, кроме Круглова. Он сидел, вцепившись в край стола, и смотрел в одну точку.

— Комиссия создана. В неё войдут товарищи Макарова, Сизов и… — Иванцов помолчал, — я сам. Доклад через неделю. Заседание окончено.

Все встали. Круглов вылетел из кабинета первым, даже не взглянув на меня. Макарова последовала за ним, бросив на ходу что-то резкое. Сизов задержался, подошёл ко мне.

— Это… смело, — сказал он тихо. — Очень смело.

— Это не смелость, — ответил я. — Это факты.

Он кивнул и вышел. В кабинете остались только я и Иванцов. Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Шахфоростов, — сказал он наконец, — ты вообще понимаешь, что сейчас произошло? Ты не просто оправдался. Ты перешёл в наступление. И, кажется, выиграл этот раунд. Но война только начинается. Круглов этого не забудет. И его покровители — тоже.

— Я понимаю, товарищ Иванцов.

— Понимаете, — повторил он. — Ну-ну. Идите.

Я вышел. В коридоре было пусто и тихо. Я прислонился к стене, закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Я сделал это. Я выстоял. Но Иванцов прав: война только начинается.

Я пошёл к выходу. На крыльце меня ждал Гриша.

— Ну что? — спросил он.

— Жив, — ответил я. — Пока жив.

— А Круглов?

— А Круглов здорово схлопотал по зубам. Но не фактами — фактами я врезал по бюро. А Круглову просто показали, что он не всесилен.

Гриша присвистнул.

— Ты понимаешь, что теперь он тебе этого не простит?

— Понимаю. Но выбора не было. Или я его, или он меня.

Мы пошли по Моховой. Вечерело. Зажигались фонари. Москва жила своей жизнью, не подозревая, что где-то в кабинете на третьем этаже только что решилась судьба одного студента.

— Знаешь, — сказал вдруг Гриша, — я тебе завидую.

— Чему?

— Ты не боишься. Я бы на твоём месте уже трясся. А ты спокойный, как удав.

Я усмехнулся.

— Я боюсь, Гриша. Очень боюсь. Просто научился не показывать. На ринге научился. Если покажешь противнику страх — ты уже проиграл.

Мы дошли до моего дома на Большой Спасской. Я попрощался с Гришей, поднялся на третий этаж. Дома пахло пирогом — мать опять пекла. Я прошёл на кухню, обнял её.

— Ну что? — спросила она.

— Пока жив, — ответил я. — Пока жив.

Она кивнула, не спрашивая больше. Она понимала.

Я пошёл в свою комнату, сел за стол, посмотрел на шахматную доску. Позиция изменилась. Белые перехватили инициативу. Но до победы ещё далеко.

Я расставил фигуры заново и начал новую партию. С самим собой.