Процесс. Глава 6. Выбор

Осень 1929 года. Начало пятого курса. Москва стояла золотая, прозрачная, с холодными утрами и тёплыми днями. Я входил в последний год учёбы с чётким планом: защитить диплом на «отлично» и получить распределение. Куда — я ещё не решил. Может, в прокуратуру. Может, в суд. А может, и в адвокатуру — хотя партийные товарищи косились на эту профессию, считая её «буржуазной». Но я видел в ней возможность защищать людей. По-настоящему.

В октябре меня вызвали в деканат. Ничего необычного — я был отличником, комсомольцем, чемпионом по боксу, меня часто привлекали к разным мероприятиям. Но на этот раз в кабинете декана сидела незнакомая женщина. Лет сорока, строгая, худая, в тёмном платье с белым воротничком. Короткая стрижка, внимательные глаза за очками в тонкой оправе. В руке — папироса.

— Товарищ Шахфоростов? — спросила она, когда я вошёл. — Присядьте.

Я сел. Декан вышел, оставив нас вдвоём. Женщина смотрела на меня изучающе, как будто оценивала, и затягивалась папиросой.

— Меня зовут Вера Сергеевна Кирпичева, — представилась она. — Я из Центрального Комитета партии. Занимаюсь подбором кадров для специальных органов.

Специальные органы. ОГПУ. Сердце пропустило удар, но я не подал виду.

— Я ознакомилась с вашим личным делом, — продолжила она, выпустив струйку дыма. — Отличник, комсомолец, чемпион по боксу. Рабочий стаж до института — три года слесарем-инструментальщиком на Московском металлическом заводе. Происхождение, правда, не совсем чистое — отец служил в царской армии военным врачом, мать из обедневших дворян. Но это поправимо. Расскажите о себе.

Я рассказал. Об отце, который умер в двадцатом году от тифа, когда мне было тринадцать. О том, как после школы пошёл на завод — нужно было помогать матери. О том, как в двадцать третьем поступил на рабфак, а в двадцать пятом, имея три года рабочего стажа, — в юридический институт. О боксе, о шахматах, о том, почему выбрал юриспруденцию. Она слушала внимательно, не перебивая, изредка делая пометки в блокноте. Папироса догорала в её тонких пальцах.

— Почему вы хотите остаться в Москве? — спросила она, когда я закончил.

— У меня мать. Она одна, я её единственная опора. Уехать сейчас — значит бросить её.

— А если бы не мать? Поехали бы на периферию?

Я задумался.

— Поехал бы. Мне не принципиально, где работать. Лишь бы дело было настоящее.

Она кивнула, что-то записала. Потом отложила ручку, закурила новую папиросу и посмотрела на меня долгим, испытующим взглядом.

— Товарищ Шахфоростов, есть один вариант, который можно рассмотреть. Вы пока доучиваетесь в институте, защищаете диплом. За это время пройдут все необходимые проверки. А после получения диплома вы будете зачислены в распоряжение Центральной школы ОГПУ для специальной подготовки. Но точно ничего сказать пока нельзя. Всё будет зависеть от решения вышестоящих товарищей. Единственное, что я могу сказать сейчас: вам нужно вступить в партию. И чем быстрее, тем лучше.

— Я комсомолец. Подавал заявление в кандидаты, но…

— Знаю. Ваше заявление отложили из-за конфликта с Кругловым. Это решаемо. Я помогу.

Она замолчала, давая мне осмыслить сказанное. Вступить в партию. Работа в специальных органах. Остаться в Москве. Всё это звучало как предложение, от которого нельзя отказаться.

— И ещё, товарищ Шахфоростов. О нашем разговоре никому не говорите. Ни друзьям, ни матери. Это в ваших же интересах.

— Понимаю.

— Хорошо. Я с вами свяжусь.

Я вышел из кабинета. В коридоре было пусто. Я прислонился к стене и перевёл дыхание. Специальные органы. ОГПУ. Ещё вчера я думал, что стану судьёй или прокурором. А теперь мне предлагали совсем другое. Работу, о которой я никогда не думал. Но которая давала шанс остаться в Москве, с матерью. И не просто остаться — служить делу, которое считал правым.

Я пошёл домой. Мать была на уроке, в квартире было тихо. Я сел за стол, расставил шахматы. Белые получили неожиданное предложение. Ферзь противника предлагает ничью на выгодных условиях. Но что стоит за этим предложением? Ловушка? Или искренняя помощь?

Я не знал. Но я понимал: этот ход может изменить всю партию. И отказаться от него я не мог.

---

Январь 1930 года. До защиты диплома оставалось несколько месяцев. Весь курс жил в напряжённом ожидании распределения. Я еще в октябре подал заявление в партию, и на этот раз всё шло гладко — видимо, Кирпичева сдержала слово. В середине января меня вызвали повесткой в известное здание на Лубянке.

Я шёл туда холодным январским утром, кутаясь в пальто. Снег скрипел под ногами, Москва была белой и тихой. На проходной меня встретил дежурный, проверил документы, провёл в кабинет на третьем этаже.

В кабинете сидела Кирпичева. На этот раз она была в форме — строгий китель, юбка, сапоги. Худая, с неизменной папиросой в руке. На петлицах — знаки различия, которые я не умел читать. Рядом с ней — мужчина лет сорока, тоже в форме, с орденом Красного Знамени на груди.

— Садитесь, товарищ Шахфоростов, — сказала Кирпичева.

Я сел. Мужчина смотрел на меня оценивающе, как смотрят на лошадь перед покупкой. Я не отводил взгляда.

— Мы ознакомились с вашим делом, — продолжила она, выпустив дым. — Вы нам подходите. Мы начинаем проводить необходимые проверки. Если вы согласны, тогда — приступаем.

— А если не согласен?

Она чуть улыбнулась.

— Тогда вы поедете по распределению. Скорее всего, в Сибирь. Судьёй или следователем. Выбирать вам.

Я молчал. Выбор был очевиден. Я хотел остаться в Москве, с матерью. Я хотел служить делу, в которое верил. И я понимал, что специальные органы — это не просто работа. Это судьба.

— Я согласен, — сказал я.

Кирпичева кивнула. Мужчина с орденом впервые заговорил:

— Хорошо, Шахфоростов. Защищайте диплом. О дате явки вам сообщат. Вопросы?

— Вопросов нет.

— Тогда идите.

Я встал, вышел. В коридоре было пусто. Я прислонился к стене и перевёл дыхание. Вот и всё. Я сделал выбор. Теперь обратного пути не было.

Я шёл домой по зимней Москве. Солнце светило ярко, снег искрился. Я думал о том, что моя жизнь только что сделала крутой поворот. Я больше не просто юрист. Я буду чекистом. Защитником государства. Солдатом невидимого фронта.

Дома я сел за шахматную доску. Расставил фигуры. Белые приняли предложение ферзя. Теперь игра пойдёт по новым правилам. И я должен был быть готов ко всему.