Процесс. Глава 7. Партия

Решение я принял быстро. На следующий день после разговора с Кирпичевой на Лубянке я пошёл в партком института и подал заявление о вступлении в ВКП(б). Секретарь парткома, пожилой мужчина с усталым лицом и орденской планкой на лацкане пиджака, взял бумагу, пробежал глазами и кивнул.

— Шахфоростов? Слышал о вас. Что ж, рассмотрим в ближайшее время.

Я ожидал проволочек. В прошлый раз, когда я подавал заявление в кандидаты, его завернули именно из-за конфликта с Кругловым. Комиссия тогда сочла, что я «не проявил должной политической зрелости», и отложила вопрос на неопределённый срок. Но сейчас всё пошло иначе.

Через три дня меня вызвали на собеседование. В кабинете сидели трое: секретарь парткома, пожилой профессор с кафедры марксизма-ленинизма и незнакомый мне мужчина в штатском, которого не представили. Он молчал, смотрел на меня внимательно и что-то записывал в блокнот. Я понял: это от Кирпичевой. Смотрят.

Вопросы были стандартные, но с подковыркой. Почему хотите вступить в партию? Как оцениваете текущую политическую линию? Что читали из классиков марксизма-ленинизма? Я отвечал чётко, без запинки. «Манифест Коммунистической партии» я знал почти наизусть, «Государство и революция» Ленина проштудировал ещё на втором курсе. Профессор кивал, секретарь делал пометки.

Потом незнакомец в штатском поднял руку, останавливая поток вопросов.

— Товарищ Шахфоростов, расскажите о вашем конфликте с членом бюро комсомола Кругловым.

Вот оно. Я ждал этого.

— Конфликт был рабочий, — ответил я спокойно. — Я критиковал формализм в работе бюро, товарищ Круглов счёл это личным выпадом. Комиссия разобралась, факты подтвердились. Товарищ Круглов был снят с должности секретаря, мне объявили выговор без занесения в учётную карточку за резкость выражений. Я выводы сделал.

— Какие именно выводы?

— Критиковать нужно, но форму выбирать точнее. Не давать повода для личных обид. Держать удар, но не бить ниже пояса.

Мужчина в штатском чуть усмехнулся и снова что-то записал. Секретарь парткома переглянулся с профессором и кивнул.

— Хорошо, товарищ Шахфоростов. Мы рекомендуем вас кандидатом в члены ВКП(б). Испытательный срок — шесть месяцев. Если за это время не будет нареканий, примем в партию.

Я вышел из кабинета. В коридоре меня ждал Гриша. Он знал, что я пошёл на собеседование, и теперь смотрел на меня с тревогой.

— Ну что?

— Приняли. Кандидатом.

Гриша выдохнул и хлопнул меня по плечу.

— Поздравляю! Это же здорово! Теперь и распределение может повернуться иначе. Партийных в Москве оставляют охотнее.

— Может, и повернётся, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

Я не сказал Грише о Кирпичевой. Не сказал о специальных органах. Я дал слово молчать и держал его. Даже матери я сказал только, что подал заявление в партию и меня приняли кандидатом. Она обрадовалась — для неё это было знаком того, что у сына всё налаживается. Она не знала, что за этим стоит. И я не хотел её тревожить.

В июне 1930 года, буквально за три дня до защиты диплома, меня вызвали в партком. На этот раз без собеседований и вопросов. Секретарь вручил мне партийный билет и пожал руку.

— Поздравляю, товарищ Шахфоростов. Вы член ВКП(б). Оправдайте доверие.

— Оправдаю, — ответил я.

Я вышел на улицу. Москва уже надела летний наряд — воздух был тёплым, в скверах цвели липы. Я шёл домой, сжимая в кармане партбилет, и думал о том, что теперь я — часть большой силы. Партии, которая строила новое государство, новое общество. Я верил в это. Я действительно верил.

Через три дня я защитил диплом на «отлично» — тема была по гражданскому процессу, я писал её с упоением. Государственная комиссия отметила мою работу как одну из лучших на курсе. Гриша тоже защитился, но с четвёрками — он никогда не был отличником, зато был верным другом.

После защиты мы вышли из института. Гриша обнял меня, предложил отметить. Я согласился. Мы пошли в скверик на Моховой, сели на лавочку. Гриша достал бутылку пива — дешёвого, но холодного.

— Костя, ты теперь кандидат наук почти, — сказал он. — Партиец. Чемпион. Что дальше?

— Дальше? — я помолчал. — Дальше жизнь, Гриша. Обычная жизнь.

Я не сказал ему о Центральной школе ОГПУ. Не сказал, что через месяц меня там ждут. Это была тайна, и я должен был её хранить. Даже от лучшего друга.

Мы сидели на лавочке, пили пиво, смотрели на прохожих. Москва жила своей жизнью, не подозревая, что в её недрах уже зарождались грозы, которые через несколько лет накроют всю страну. Я тогда ещё не знал об этом. Или знал, но не хотел верить.

Вечером я сел за шахматную доску. Расставил фигуры. Белые сделали важный ход — пешка прошла в ферзи. Партия выходила на новый уровень. Я ещё не знал, чем она закончится. Но я был готов играть.