Процесс. Глава 8. Диплом

Лето 1930 года выдалось жарким и душным. Москва плавилась под солнцем, асфальт на Моховой становился мягким, как пластилин, и в аудиториях юридического института было нечем дышать. Но мы, выпускники, не замечали духоты. Мы сдавали последние экзамены, защищали дипломы и ждали распределения. Ждали своей судьбы.

Я защитился двадцать третьего июня. Тема диплома — «Принцип диспозитивности в советском гражданском процессе: теория и практика». Научный руководитель, профессор Розенблюм, тот самый, что гонял меня на семинарах, остался доволен. Он поставил «отлично» и даже пожал руку после защиты — жест, которого удостаивались немногие.

— Шахфоростов, у вас есть способности к научной работе, — сказал он, когда мы вышли в коридор. — Я могу рекомендовать вас в аспирантуру. Подумайте.

— Спасибо, Аркадий Львович. Я подумаю.

Я не думал. Я уже знал, что моя дорога лежит не в науку. После разговора с Кирпичевой и визита на Лубянку я понимал: меня ждёт другая работа. Какая именно — пока неясно, но точно не академическая.

Двадцать седьмого июня в актовом зале института состоялось торжественное вручение дипломов. Зал был полон: выпускники, их родители, преподаватели, гости. Играл духовой оркестр, пахло цветами и одеколоном. Девушки в светлых платьях, юноши в отглаженных костюмах — все были взволнованы и счастливы. Мы стали взрослыми. Мы получили путёвку в жизнь.

Мать сидела в первом ряду. Я видел, как она вытирает глаза платком, когда меня вызвали на сцену. Я подошёл к столу президиума, принял из рук ректора красную книжечку диплома с гербом СССР, пожал руку. Ректор, грузный мужчина с седыми усами, улыбнулся:

— Поздравляю, товарищ Шахфоростов. Надеюсь, вы оправдаете высокое звание советского юриста.

— Оправдаю, товарищ ректор.

Я сошёл со сцены. Мать обняла меня, прижалась мокрой от слёз щекой.

— Костенька, я так горжусь тобой. Отец бы гордился.

— Спасибо, мам.

Гриша Молочник тоже получил диплом. Он защитился на «хорошо», и его распределили в Рязань, в областную прокуратуру. Он не унывал — говорил, что Рязань не так уж далеко от Москвы, будет приезжать на выходные. Мы обнялись на прощание.

— Не пропадай, Костя. Пиши.

— Обязательно. И ты пиши.

— Слушай, — он понизил голос, — а ты так и не знаешь, куда тебя распределят? В списках твоей фамилии нет. Я смотрел.

— Пока не знаю. Жду.

Гриша понимающе кивнул. Он догадывался, что со мной что-то происходит, но вопросов не задавал. Настоящий друг.

После вручения дипломов был банкет — скромный, по-студенчески. Вино, закуски, танцы под патефон. Я не танцевал — стоял у окна, смотрел на вечернюю Москву и думал. Думал о том, что моя жизнь вот-вот круто изменится. Я больше не студент. Я юрист. Я член партии. И, скорее всего, я стану сотрудником специальных органов. Что это значит для меня? Для матери? Для моего будущего?

Банкет закончился поздно. Я вышел на улицу, вдохнул тёплый летний воздух, пахнущий липой и бензином. Москва жила своей ночной жизнью — редкие прохожие, трамваи с тёмными окнами, где-то вдалеке смех и музыка. Я пошёл домой пешком, не спеша.

Дома я не мог уснуть. Сидел за шахматной доской, смотрел на фигуры, но не видел их. Мысли были далеко. О будущем. О службе. О том, что будет завтра. И ещё — о ней. Хотя я ещё не знал её имени, не знал, как она выглядит. Но чувствовал: где-то там, в этом городе, в этой стране, меня ждёт кто-то важный. Кого я должен буду защищать. Кого я должен буду любить.

Я не знал, что будет дальше. Я не знал, как совместить службу в органах с личной жизнью. Но я знал одно: я должен быть готов ко всему. И я буду готов.