Процесс. Глава 10. Ателье

Ноябрь 1930 года. Москва уже стояла в снегу. Ранние сумерки, колючий ветер с Москвы-реки, прохожие в шинелях и тулупах спешат по своим делам. Я шёл по Кузнецкому Мосту, кутаясь в новое пальто — недавно купил на первую зарплату, полученную в органах. Зарплата была скромной, но мне хватало: я жил с матерью, она продолжала давать уроки музыки, так что вдвоём мы сводили концы с концами.


Повестка пришла вчера: «Товарищу Шахфоростову К.С. явиться по адресу: Кузнецкий Мост, дом 14, ателье № 3. С собой иметь документы». Ни подписи, ни должности отправителя — только штамп. Я уже привык к такому стилю. В органах не любили лишних слов.


Дом 14 на Кузнецком оказался старым, ещё дореволюционной постройки, с лепниной на фасаде и тёмной подворотней. Ателье № 3 располагалось на втором этаже. Я поднялся по скрипучей лестнице, открыл дверь и оказался в просторной комнате с высокими потолками. Вдоль стен стояли манекены в разной степени одетости, на вешалках висели кители, шинели, галифе — всё военное, всё строгое, без излишеств. Пахло сукном, нафталином и утюгом.


— Товарищ Шахфоростов? — раздался голос из глубины комнаты.


Я обернулся. Из-за вешалок вышел человек — маленький, лысый, с умными печальными глазами и вечной иголкой, торчащей изо рта. Он был в рабочем халате, с сантиметром на шее. Типичный портной. Но что-то в нём было необычное — взгляд слишком внимательный, слишком понимающий.


— Я Шахфоростов, — подтвердил я.


— Проходите, товарищ. Меня зовут Исаак Моисеевич. Я ваш портной. Снимайте пальто, пиджак. Будем мерить.


Я разделся до рубашки. Портной обошёл меня кругом, разглядывая, как скульптор разглядывает глыбу мрамора перед работой. Потом взял сантиметр и начал обмерять: плечи, грудь, талию, длину рук. Делал это быстро, профессионально, что-то бормоча себе под нос и записывая цифры в потрёпанный блокнот.


— У вас хорошая фигура, товарищ Шахфоростов, — сказал он, не отрываясь от работы. — Спортивная. Плечи широкие, талия узкая. Редкость для юриста. Вы, наверное, боксом занимаетесь?


— Занимаюсь, — ответил я удивлённо. — А как вы догадались?


— По осанке. По тому, как вы держите плечи. И руки у вас не кабинетные — костяшки на кулаках сбиты. — Он наконец оторвался от сантиметра и посмотрел на меня. — Я, знаете ли, много кого обшиваю. Вся Лубянка через меня проходит. И я научился видеть людей. Кто приходит — сразу понятно, что за человек.


Я не нашёлся, что ответить. Портной тем временем достал откуда-то почти готовый китель — тёмно-синий, строгий, с петлицами, но без знаков различия.


— Примерьте.


Я надел. Китель сел как влитой — нигде не жал, не морщил, плечи лежали идеально. Я посмотрел на себя в большое трёхстворчатое зеркало, стоявшее в углу. Из зеркала на меня смотрел незнакомый человек. Подтянутый, строгий, с военной выправкой. Человек в форме.


— Сидит как влитая, товарищ, — сказал портной, подходя сзади и поправляя подол. — Настоящий богатырь.


Он опустился на колени, чтобы подшить низ кителя, и вдруг замер. Поднял на меня глаза — те самые, умные и печальные.


— Только… берегите её. Такую форму почётно носить. Ответственность большая.


Я посмотрел на него. В его голосе было что-то, что заставило меня замереть. Не наставление — почти мольба.


— Вы теперь — защитник, — сказал он тихо, не отводя взгляда. — Запомните это. Защитник.


Я кивнул. Он опустил глаза и снова занялся подшивкой. Я стоял перед зеркалом в новом кителе и думал о его словах. Защитник. Да, я хотел быть защитником. Защищать государство, закон, справедливость. Ради этого я и пошёл в органы.


Через две недели  я снова приехал в ателье. В руках у меня было два мешка с новенькой формой. Чего там только не было – и китель, и галифе, и даже нижнее бельё. За шинелью мне пришлось приехать на следующий день. Тогда же я в обувной мастерской, находившейся в том же здании получил новенькие, сшитые по ноге сапоги из блестящей хромовой кожи. Всё сидело идеально. Я шёл по заснеженному Кузнецкому и думал о портном. О его глазах. О его словах. «Защитник. Запомните это». Почему он сказал это с такой болью? Что он видел? Кого обшивал до меня?


Я не знал ответов. Но слова портного засели во мне. Защитник. Я буду защитником. Я не стану тем, кого боялся этот старый еврей с печальными глазами. Я буду служить закону. Справедливости. Правде.


Дома я повесил форму в шкаф. Мать, увидев её, всплеснула руками:


— Костенька, какая красота! Ты в ней — вылитый отец в молодости. Он тоже форму носил, когда в военных госпиталях служил.


Я обнял её. Отец действительно носил форму. И я продолжу его дело. Буду защищать. Лечить, только не тела — общество. Вырезать заразу, чтобы здоровый организм мог расти. Так я тогда думал. Так я верил.


Вечером я сел за шахматную доску. Расставил фигуры. Белые получили новую фигуру — ферзя, который прошёл в последний ряд. Теперь у них было преимущество. Но игра становилась сложнее. И я ещё не знал, какие ходы придётся делать.