Процесс Глава 12. Дело

Январь 1931 года. Москва.

До выпуска из Центральной школы ОГПУ оставалось две недели. Я уже привык к распорядку: подъём в шесть, зарядка, занятия по оперативной работе, криминалистике, праву, стрельба в тире, рукопашный бой. Вечерами — самостоятельная подготовка, шахматы, письма Анне. Она отвечала почти каждый день — короткие, тёплые записки на листках из тетради. Я хранил их в ящике стола, перечитывал перед сном.

В тот день всё шло как обычно. Лекция по уголовному праву, практикум по допросу, обед. А после обеда меня вызвал куратор группы — невысокий, сухощавый человек с цепкими глазами и привычкой говорить тихо, почти шёпотом. Фамилия его была Горелов. Мы, курсанты, между собой звали его «Дядя Ваня» — не из любви, а из осторожности. Он действительно напоминал деревенского дядюшку: простое лицо, вечно мятая форма, неизменная папироса в зубах. Но глаза у него были не деревенские — холодные, оценивающие, ничего не упускающие.

— Курсант Шахфоростов, зайдите.

Я вошёл в его кабинет. Маленькая комната без окон, стол, два стула, портрет Дзержинского на стене. Горелов сидел за столом, перебирал какие-то бумаги.

— Садитесь. Дело есть.

Я сел. Он подвинул ко мне тонкую папку.

— Ознакомьтесь. Это ваше первое самостоятельное дело. Учебное, но с реальным фигурантом. Справитесь — получите отличную характеристику. Не справитесь… — он не договорил, но я понял.

Я открыл папку. Внутри лежало несколько листов: анкета, донос, протокол первичного допроса. Фигурант — некто Синельников Илья Маркович, 1889 года рождения, бухгалтер треста «Мосхлеб». Обвинение — хищение социалистической собственности путём подделки накладных. В доносе, подписанном сослуживцем, говорилось, что Синельников систематически завышает объёмы поставок муки, а разницу присваивает.

— Изучите материалы, — сказал Горелов. — Завтра поедете в трест, проведёте проверку. Допросите свидетелей, изучите документы. Через неделю жду от вас докладную с выводами. Вопросы?

— Так точно. Один. Почему я?

Горелов посмотрел на меня долгим взглядом, потом усмехнулся.

— Потому что вы, Шахфоростов, не после школы, а дипломированный юрист. Думать умеете. А нам нужны не просто исполнители, а аналитики. Идите, работайте.

Я вышел. В коридоре открыл папку, вчитался внимательнее. Синельников Илья Маркович. Сорок два года. Беспартийный. Женат, двое детей. В тресте работает с 1924 года, характеризуется положительно. Донос написан сослуживцем — молодым парнем, комсомольцем, недавно принятым на работу. Почерк ровный, старательный, почти ученический. Слишком правильный.

Что-то меня царапнуло. Я не мог сразу понять, что именно. Отложил папку, задумался. Вспомнил шахматы. Когда противник делает слишком очевидный ход, нужно искать скрытую угрозу. Здесь ход был очевиден: бухгалтер-беспартийный ворует, комсомолец его разоблачает. Классика. Но почему именно сейчас? Почему именно этот комсомолец, только что принятый на работу? И почему донос написан так старательно, будто его переписывали набело?

Я решил начать с документов. На следующий день поехал в трест «Мосхлеб». Контора располагалась в старом доме на Таганке, пахло мукой и канцелярским клеем. Меня встретил директор — грузный мужчина с одышкой, испуганно забегавший, когда я предъявил удостоверение.

— Товарищ из органов? По делу Синельникова? Конечно, конечно, проходите. Все документы предоставим.

Я сел в отведённой мне комнате и начал изучать накладные за последние полгода. Цифры, подписи, печати. На первый взгляд — всё в порядке. Но я помнил слова преподавателя по криминалистике: «Ищите несоответствия. Вор всегда ошибается в мелочах». Я начал сравнивать накладные с журналами учёта. И нашёл.

В трёх накладных за октябрь и ноябрь количество поставленной муки было завышено на десять-пятнадцать процентов. Подписи получателей — настоящие, печати — настоящие. Но цифры в накладных не совпадали с цифрами в журнале учёта склада. Кто-то исправлял их после того, как документы уходили со склада.

Я вызвал кладовщика — пожилого мужчину с трясущимися руками. Он сразу начал путаться в показаниях, бледнеть, оглядываться. Я не давил — просто задавал вопросы, один за другим, методично. Через час он сломался.

— Это не Илья Маркович, — прошептал он. — Это Женька, комсомолец этот. Он сказал, что если я не помогу, он меня самого посадит. У него дядя в милиции, большой человек. Он и накладные правил, и подписи подделывал. А Илья Маркович ни при чём.

Я записал показания, взял образцы почерка Женьки-комсомольца, сравнил с исправлениями в накладных. Всё совпало. Донос был написан его же рукой.

Через три дня я докладывал Горелову. Он выслушал, потом кивнул.

— Хорошо, Шахфоростов. Чисто сработали. Синельникова освободить, в дело ввести настоящего виновного. Ну и  подумайте: почему этот комсомолец решил подставить бухгалтера?

— Потому что бухгалтер — беспартийный, ему легко не поверят.

— Верно. А ещё почему?

— У него дядя в милиции. Он чувствовал безнаказанность.

— Тоже верно. А главное?

Я молчал. Горелов усмехнулся.

— Главное, Шахфоростов, что он — свой. Комсомолец, активист, правильный человек. А бухгалтер — чужой. Беспартийный, старый спец, без связей. На таких у нас любят вешать всех собак. Запомните это.

Я вышел. В голове крутились его слова: «Свой — чужой». Я не до конца понимал, что он имел в виду. Но чувствовал: он дал мне урок, который выходил далеко за рамки учебного дела.

Вечером я написал Анне. Рассказал о деле — без деталей, просто о том, что удалось спасти невиновного. Она ответила через два дня: «Костя, я горжусь тобой. Ты сделал то, о чём я мечтаю: защитил несправедливо обиженного. Продолжай. Ты на правильном пути».

Я перечитал письмо несколько раз. Потом сел за шахматную доску. Белые выиграли первую партию. Но впереди было ещё много ходов.