Процесс. Глава 13. Семья

Июнь 1931 года. Москва утопала в зелени и солнце. Мы с Анной расписались в загсе на Арбате — скромно, без помпы, как и хотели. Из гостей были только мама, Гриша Молочник, специально приехавший из Рязани, и несколько моих товарищей по школе ОГПУ. Анна пригласила двух подруг с факультета. Всего человек десять.

Она была в простом белом платье, которое сшила сама — денег на дорогое не было, да и не хотелось ей показной роскоши. В руках держала букет полевых ромашек — я нарвал их утром за городом, куда ездил на первом поезде. Она смеялась, говорила, что я «сумасшедший», но глаза её сияли.

— Костя, ты только посмотри на себя, — сказала она, когда мы вышли из загса. — Галстук криво завязан, волосы торчат. Настоящий жених.

— Зато невеста — красавица, — ответил я.

Мать плакала от счастья. Гриша толкал речи, желал нам «дожить до золотой свадьбы в коммунистическом обществе». Товарищи по школе подарили чайный сервиз — скромный, но от души. Мы сидели в маленькой квартире на Большой Спасской, пили чай, ели пироги, которые мать пекла всю ночь, и были счастливы.

Вечером, когда гости разошлись, мы остались вдвоём. Анна сидела на подоконнике, смотрела на закат над московскими крышами. Я подошёл, обнял её.

— Ну вот, Аннушка. Теперь мы муж и жена.

— Муж и жена, — повторила она. — Звучит странно. Как будто про кого-то другого.

— Про нас. Теперь про нас.

Она повернулась, посмотрела мне в глаза.

— Костя, пообещай мне одну вещь.

— Какую?

— Что бы ни случилось, мы всегда будем вместе. Ты, я и наши будущие дети. Ты будешь их защищать. А я буду защищать тебя.

— Обещаю, — сказал я. И верил в это. В тот вечер, в июне 1931 года, всё казалось простым.

Жизнь потекла своим чередом. Я получил назначение в оперативный отдел ОГПУ, работал много, иногда сутками пропадал на службе. Анна окончила педагогический с отличием и устроилась учителем химии и биологии в школу на Таганке. Она любила свою работу, и дети отвечали ей тем же.

Мы снимали комнату в коммуналке на Мясницкой — недалеко от Лубянки, чтобы мне было удобно ходить на службу. Соседи были разные: старый большевик с женой, молодая пара инженеров, одинокая старушка, бывшая гувернантка. Жили мирно, по вечерам собирались на общей кухне. Анна легко сошлась со всеми.

В начале осени 1931 года она сказала мне, что беременна. Я помню тот вечер: мы сидели за столом, она проверяла тетради, я читал сводки. Вдруг она отложила ручку, посмотрела на меня и улыбнулась.

— Костя, у нас будет ребёнок.

Я замер. Потом вскочил, подхватил её на руки, закружил по комнате. Она смеялась, отбивалась: «Осторожно, сумасшедший!». Я был счастлив.

Беременность проходила легко. Анна почти не жаловалась, продолжала работать до последнего месяца. Я старался быть рядом: приносил фрукты, читал вслух книги, играл на гитаре. Она любила, когда я играл Шумана — говорила, что ребёнок внутри неё затихает и слушает.

В апреле 1932 года она родила. Я был на службе, когда мне передали записку: «Жена в роддоме. Срочно приезжайте». Я сорвался, бежал по заснеженным улицам. В роддоме меня не пустили — сказали, ждите. Я сидел в коридоре на деревянной скамье и смотрел на часы.

Потом вышла акушерка — пожилая, усталая, с добрыми глазами.

— Поздравляю, товарищ. Сын. Здоровый, крепкий. Жена чувствует себя хорошо.

Я вскочил, но меня не пустили. Только через час разрешили зайти на несколько минут. Анна лежала на кровати, бледная, измученная, но счастливая. Рядом в маленькой кроватке спал он — наш сын. Крошечный, с тёмным пушком на голове.

— Серёжа, — прошептала Анна. — Мы назовём его Серёжей. В честь твоего отца.

Я кивнул. У меня перехватило горло. Я смотрел на них — на жену и сына — и понимал, ради чего стоило жить.

Через неделю мы принесли Серёжу домой. В коммуналке нас встретили всем миром: старый большевик подарил погремушку, инженеры — детское одеяльце, бывшая гувернантка — связанные ею пинетки. Анна сияла. Я смотрел на неё, на сына, на этих людей и думал: вот что я должен защищать. Не абстрактное «государство». А это. Тёплый свет в окнах, смех жены, дыхание спящего сына.

Вечером я сел за шахматную доску. Расставил фигуры. Белые получили подкрепление — новую фигуру, маленькую, но самую важную. Теперь я играл не один. За мной стояла семья.

Я не знал тогда, что это будет самая трудная партия в моей жизни. Что фигуры на доске окажутся живыми людьми. Что ходы, которые я буду делать, будут стоить жизней — чужих и, в конце концов, моей собственной. Но тогда, в апреле 1932 года, я был просто счастливым отцом. И это счастье казалось мне вечным.