Процесс. Глава 15. Ленинград

Декабрь 1934 года. Москва — Ленинград.

В Ленинград мы ехали поездом — я и ещё четверо сотрудников из центрального аппарата. В купе почти не разговаривали. Каждый понимал: дело не простое. Киров был не просто первым секретарём Ленинградского обкома. Он был одним из ближайших соратников Сталина. Его убийство — это не уголовное преступление. Это удар по самому сердцу государства.

Меня включили в группу по личному распоряжению Рубинштейна. В ИНО я работал уже два года, специализировался на связях оппозиции с зарубежьем. Если убийство Кирова имело иностранный след — а версия о троцкистско-зарубежном заговоре обсуждалась на самом верху — мой аналитический опыт мог пригодиться.

Ленинград встретил нас трауром. На улицах — красные флаги с чёрными лентами, портреты Кирова в витринах, люди с заплаканными лицами. Город замер, оцепенел. У Смольного, где произошло убийство, стояло оцепление.

Меня определили в группу, которая работала с документами и свидетельскими показаниями. Убийцу, Леонида Николаева, задержали сразу — он сам сдался, вернее, был схвачен на месте преступления. При нём был наган, из которого он стрелял, и партбилет. Бывший сотрудник Смольного, уволенный за связь с оппозицией. Мотивы? Личная месть? Или что-то большее?

Я читал протоколы допросов. Николаев путался в показаниях, то говорил, что действовал в одиночку, то намекал на «руководство из Москвы». Его спрашивали: «Кто вас послал?». Он отвечал: «Троцкий». Потом: «Зиновьев». Потом: «Никто, я сам». Потом снова: «Троцкий». Следователи работали круглосуточно, сменяя друг друга. Слышал — лишали сна, били. Я в этом не участвовал — моя работа была в другом. Я искал нити, ведущие за границу: контакты убийцы с эмигрантскими кругами, финансовые потоки, упоминания иностранных фамилий в переписке, поездки Николаева за рубеж.

Ничего внятного не нашёл. Впрочем, от меня этого и не требовали. К концу декабря следствие пошло по другой колее — версия о «троцкистско-зиновьевском заговоре» стала официальной. Мои аналитические выкладки оказались никому не нужны.

Однажды вечером меня вызвал руководитель группы —  сухой, жёсткий человек с лицом, не выражавшим эмоций.

— Шахфоростов, вы в ИНО. Ищите связи с зарубежьем. Это приказ.

Я попытался возразить: связей нет, Николаев ни с кем за границей не контактировал, документов нет.

Руководитель посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Вы, Шахфоростов, умный человек. Но иногда ум мешает видеть главное. Главное — это не то, что было на самом деле. Главное — это то, что должно быть для пользы государства. Поняли?

Я понял. Не сразу, не до конца, но понял. И от этого понимания мне стало холодно.

В конце декабря состоялся закрытый суд. Николаева и его предполагаемых сообщников (взятых по его же показаниям) приговорили к расстрелу. Приговор привели в исполнение немедленно. Я не присутствовал. Я уже был в Москве, писал отчёт о проделанной работе.

Я писал сухо, по форме: «В ходе расследования установлено, что убийство товарища Кирова было совершено троцкистско-зиновьевской террористической группой, связанной с иностранными разведками…». Я писал это и думал о словах майора: «Главное — то, что должно быть для пользы государства». Я убеждал себя, что так и надо. Что государству нужна ясность, нужен враг, нужен урок. Что я — защитник, а не следователь по уголовным делам. Что моя задача — защищать систему, а не искать абстрактную истину.

Я вернулся в Москву за два дня до Нового года. Дома меня ждали Анна и Серёжа. Серёжа уже говорил целыми предложениями, правда, короткими, бегал по комнате, смеялся. Анна смотрела на меня тревожно, но ничего не спрашивала. Я обнял её, прижал к себе.

— Всё хорошо, Аннушка. Я дома.

— Я боялась, — прошептала она. — Ты вернулся какой-то… другой. Постаревший.

— Просто устал. Пройдёт.

Я не сказал ей, что видел в Ленинграде. Не сказал, что впервые в жизни почувствовал, как правда расходится с долгом. Не сказал, что этот разрыв — как трещина во льду, которая пока незаметна, но со временем может разойтись и поглотить всё.

Новый год мы встречали втроём. Мать пришла, принесла пирог. Мы сидели за столом, пили чай, слушали радио. В полночь чокнулись кружками с морсом. Серёжа спал в своей кроватке, сжимая в кулачке деревянную лошадку.

Я смотрел на него и думал: вот ради кого я делаю то, что делаю. Вот кого я защищаю. Пусть даже ценой правды. Пусть даже ценой собственной совести.

Я верил в это. Тогда я ещё верил.

Вечером, когда все уснули, я сел за шахматную доску. Расставил фигуры. Белые сделали ход, который казался единственно правильным. Но я уже чувствовал: что-то в этой партии пошло не так. И я ещё не знал, к чему это приведёт.