Процесс Глава 16. Иностранный отдел

Январь 1935 года. Москва.

Приказ пришёл второго января. Всех участников следственной группы по делу Кирова представили к наградам. Мне дали орден «Знак Почёта» — скромный, но всё же. А главное — квартира. Меблированная, трёхкомнатная, в доме для ответственных работников в Столешниковом переулке. Когда мы с Анной поехали смотреть её, она даже пискнула от восторга. Высокие потолки, паркет, большие окна, во дворе — тишина, не то что на Мясницкой с её вечной толкучкой.

— Костя, это правда наша? — спросила она, обходя комнаты.

— Наша, Аннушка. Служебная, но наша.

Она подбежала ко мне, обняла, засмеялась. Серёжа топал по комнате, хлопал в ладоши, хотя вряд ли понимал, что происходит.

Через несколько дней мы переехали. Соседи по лестничной клетке оказались такими же — ответственные работники, все при деле, все серьёзные. Мать, когда увидела квартиру, всплеснула руками: «Господи, как в царские времена!». Она осмотрела комнаты, заглянула на кухню, погладила рукой дубовую дверь.

— Костя, — сказала она, — ты же знаешь, у меня дома пианино. Скромное, но хорошее. А я уже договорилась с одним человеком — он отдаёт рояль. Настоящий, немецкий. Мне он ни к чему, а вам в такую квартиру сам бог велел. Я себе и пианино оставлю, мне хватит.

— Мам, это же тяжесть неимоверная, — попробовал возразить я. — Как мы его затащим?

— А вы мужиков наймите. Не век же вам на чемоданах жить. Поставите бутылку, они вам не только рояль затащат.

Я вздохнул, но спорить не стал. Мать упёртая — если что решила, переубедить невозможно.

Через неделю рояль привезли. Здоровенный, чёрный, лакированный, с резными ножками и пожелтевшими клавишами. Грузчики — двое мужиков из домоуправления — матерились, втаскивая его на третий этаж. Я в стороне тоже не остался, взялся помогать. Наконец общими усилиями рояль затащили, поставили в самой большой комнате.

Но проблема оказалась в другом. Рояль был расстроен. Отчаянно, безнадёжно расстроен. Когда Анна открыла крышку и нажала клавишу, раздался такой звук, что Серёжа заплакал.

— Мамочки, — прошептала Анна. — Что ж это такое?

— Настройщика надо, — сказала мать. — Я знаю одного старичка, он ещё при царе настройщиком служил. Дорого берёт, но дело знает.

Старичка нашли. Он пришёл на следующий день — маленький, седой, с цепкими пальцами и странным инструментом, который он называл «камертон». Два часа он возился с роялем, слушал, подкручивал, опять слушал. Потом выпрямился, вытер пот со лба.

— Готово, — сказал. — Играйте на здоровье.

Анна села за рояль, провела пальцами по клавишам. Звук полился — чистый, глубокий, настоящий. Она заиграла Шумана. Серёжа затих в своём углу, мать стояла с закрытыми глазами, я смотрел на жену и думал: вот оно, счастье. Не в орденах, не в квартирах. А в этом. В чистом звуке рояля, в улыбке жены.

В том же январе Рубинштейн,   новый начальник отдела, которого назначили вместо  Артузова, дал мне нового агента. Кличка «Чарльз». Настоящее имя — Карл. Немец, сотрудник посольства, секретарь. Погряз в долгах — картёжник, любил женщин, тратил больше, чем зарабатывал. Наши его подобрали, обработали, завербовали. К моменту, когда его передали мне, он уже дал согласие и выдал первую информацию — мелкую, для проверки.

— Ваш, — сказал Рубинштейн,  протягивая папку. — Встреча на явочной квартире. Пароль знаете. Работайте.

Чарльз оказался нервным, дерганным, с вечно бегающими глазами. На первой же встрече он пил коньяк стаканами и курил одну папиросу за другой. Говорил по-немецки быстро, иногда сбиваясь на шепот, хотя в квартире, кроме нас, никого не было.

— Ich habe Angst,; — сказал он, когда мы остались вдвоём. — Sie beobachten mich. Ich wei; es.;

— Beruhigen Sie sich,; — ответил я. — Solange Sie tun, was wir vereinbart haben, ist nichts passiert.;

— Und wenn ich aufh;re?;

— Dann sprechen wir ein andermal dar;ber.;

Я не угрожал. Не давил. Я знал: запуганный агент — плохой агент. Он должен работать не из страха, а из понимания, что выхода у него нет. Наши держали его за долги, за связь с женщиной, которая была нашей агентессой, за компрометирующие письма. Чарльз был в ловушке. И он это знал.

Тем не менее, информацию он давал ценную.

В течение полугода Чарльз исправно посещал встречи. Передавал копии документов, называл имена, рассказывал о настроениях в посольстве, о контактах немецких дипломатов с оппозиционерами. Я анализировал, писал сводки, докладывал Рубинштейну. Всё шло гладко.

А потом Чарльз занервничал. Сильнее обычного.

Он начал опаздывать на встречи, забывать пароли, путаться в показаниях. На одной из явок он сказал, что за ним следят, что его вызывали в службу безопасности посольства и задавали вопросы.

— Sie verd;chtigen mich,; — прошептал он, бледный, с дрожащими руками. — Ich werde nach Berlin zur;ckgeschickt. Und dort... Gestapo.;

— Was wollen Sie?;; — спросил я.

— Holen Sie mich hier raus. Nach Russland. Ich gebe alles, was ich wei;. Alle Namen, alle Verbindungen.;;

Это было не в моей компетенции. Такие решения принимал Рубинштейн.

— Я передам вашу просьбу руководству, — сказал я. — Ждите. И никаких резких движений. Если спросят — вы были в библиотеке. Библиотека имени Ленина, читальный зал номер три. Вы интересовались трудами по экономике. Поняли?

— Понял. Библиотека. Экономика.

Он ушёл. Я остался один. Сидел в кресле, смотрел в стену, курил. Если Чарльза раскроют, он сдаст всех. Не потому что предатель — потому что сломается.

На следующий день я доложил Рубинштейну.

— Вывозим, — сказал он, подумав. — Готовьте операцию. Чарльз уйдёт через Финляндию, с поддельными документами. Будет жить в закрытом пансионате, работать аналитиком.

Операция прошла успешно. Чарльза вывезли, переправили в Москву, а затем под Ярославль, в пансионат для «особых» агентов. Я навестил его однажды. Он был бледен, но спокоен. Работал с документами, гулял по территории.

— Danke, Genosse Schachforostow,;; — сказал он по-русски, с сильным акцентом, когда я уходил. — Вы спасли мне жизнь.

— Берегите себя, Чарльз, — ответил я.

Больше я его не видел.

Когда меня перевели в ИНО в тридцать втором году, я сразу начал учить  английский  — по необходимости, потому что британское направление становилось всё важнее. Сначала по самоучителям, потом с репетитором, потом — общаясь с агентурой. Но произношение хромало, не хватало лёгкости. Как мне говорили, речь беглая, но  русско-немецкий акцент звучит ужасно.

Рубинштейн решил исправить это.

— Вы отправляетесь на два месяца в специальный санаторий, — сказал он в начале лета. — С вами будет работать носитель языка — бывший оксфордский преподаватель. Ваша задача — довести английский до совершенства.

Я не спорил. Учиться я умел.
_________________
; Ich habe Angst — Я боюсь (нем.)
; Sie beobachten mich. Ich wei; es — За мной следят. Я знаю это (нем.)
; Beruhigen Sie sich — Успокойтесь (нем.)
; Solange Sie tun, was wir vereinbart haben, ist nichts passiert — Пока вы делаете то, о чём мы договорились, ничего не случилось (нем.)
; Und wenn ich aufh;re? — А если я перестану? (нем.)
; Dann sprechen wir ein andermal dar;ber — Тогда мы поговорим об этом в другой раз (нем.)
; Sie verd;chtigen mich — Они подозревают меня (нем.)
; Sie verd;chtigen mich — Они подозревают меня (нем.)
; Ich werde nach Berlin zur;ckgeschickt. Und dort... Gestapo — Меня отправят обратно в Берлин. А там… гестапо (нем.)
;; Was wollen Sie? — Чего вы хотите? (нем.)
;; Holen Sie mich hier raus. Nach Russland. Ich gebe alles, was ich wei;. Alle Namen, alle Verbindungen — Вывезите меня отсюда. В Россию. Я дам всё, что знаю. Все имена, все связи (нем.)
;; Danke, Genosse Schachforostow — Спасибо, товарищ Шахфоростов (нем.)