Процесс. Глава 17. Язык

Июнь 1935 года. Москва — санаторий НКВД.

Рубинштейн вызвал меня в начале июня.

— Шахфоростов, вы уже три года в ИНО. Английский у вас — на уровне пообщаться на бытовые темы. Этого недостаточно. Англичане и американцы активизировались. Нам нужны люди, которые могут работать с ними на равных. Вы должны владеть английским как родным.

Я кивнул. Я знал, что слаб. Немецкий я знал превосходно — за три года удалось здорово его подтянуть. Я легко мог в беседе на него перейти и поддержать разговор на любую тему, знал немецкие анекдоты, идиомы. Английский же давался труднее.

— Вы будете освобождены от исполнения служебных обязанностей на два месяца. Вас направят в специальный санаторий. Не для отдыха — для интенсивного обучения. С вами будут работать лучшие преподаватели, носители языка. Ваша задача — за два месяца довести английский до совершенства. Справитесь?

— Справлюсь, товарищ начальник.

Санаторий оказался небольшим двухэтажным особняком в сосновом лесу. Бывшая барская усадьба, перестроенная под закрытый пансионат.

Меня встретил преподаватель — высокий, сухощавый мужчина лет сорока с безупречной выправкой и холодными серыми глазами. Он представился по-английски. Я понял почти всё.

— Мистер Грейвз, — сказал я с лёгким акцентом. — Рад познакомиться.

Он поднял бровь.

— You have some foundation, Mr. Shakhforostov. But your accent... provincial. We will work on it.;

— Базовый уровень у меня есть, — ответил я по-русски, а потом перешёл на английский, стараясь говорить чище. — Я занимаюсь два года. Но не хватает практики и... свободы.

— Два года — достаточный срок, чтобы выучить язык, — сказал он, переходя на русский. — Но недостаточный, чтобы заговорить как джентльмен. Этому я вас и научу.

Распорядок был жестким: подъём в шесть, фонетика, завтрак, грамматика и лексика, обед, чтение и аудирование, разговорная практика, ужин, самостоятельная работа, отбой. Мистер Грейвз был безжалостен. Он заставлял меня читать вслух Диккенса, пересказывать прочитанное, вести беседы на любые темы — от политики до погоды. Он поправлял каждое неверное ударение, каждую оговорку.

— You have the brain of a boxer, — говорил он. — Stubborn. That's good. But your tongue is lazy. We will train it.;

Я учил идиомы, оттачивал произношение, осваивал оксфордский вариант — тот самый, который отличал джентльмена от выскочки. Я слушал пластинки с речами Черчилля, смотрел привозимые раз в неделю английские кинохроники, читал лондонские газеты.

На исходе второго месяца что-то щёлкнуло. Я проснулся ночью оттого, что во сне говорил по-английски. С кем-то спорил, что-то доказывал — и всё без малейшего усилия. Я сел на кровати и понял: язык стал моим.

Мистер Грейвз заметил перемену на следующее же утро.

— You've done well, Mr. Shakhforostov. You still have a slight accent, but it's... charming. Like a foreign nobleman who studied at Oxford. It won't raise suspicions.;

— That's the best compliment I've ever received, sir,; — ответил я с улыбкой.

За неделю до окончания срока приехал Рубинштейн. Он вошёл в мою комнату без предупреждения, сел на стул и заговорил по-английски.

— Tell me about yourself, Mr. Shakhforostov. Who are you, where are you from, what do you do?;

Я ответил. Рассказал о Москве, о боксе, о шахматах, о семье. Говорил свободно, не задумываясь, и лишь потом, закончив, осознал: я почти не делал ошибок. Акцент оставался, но лёгкий — тот самый, который Грейвз назвал «очаровательным».

Рубинштейн выслушал, кивнул, потом перешёл на русский.

— Хорошо. Очень хорошо. Теперь вы сможете работать с британской агентурой на равных. Готовы?

— Готов.

В конце августа я вернулся в Москву. Анна не узнала меня — я похудел, осунулся, но в глазах горел огонь. Она обняла меня, заплакала.

— Костя, что они с тобой делали?

— Учили, Аннушка. Просто учили.

Серёжа подрос, стал ещё больше похож на меня. Он уже говорил большими предложениями, задавал вопросы.

Я ещё не знал, что этот язык станет моим спасением и моим проклятием. Что через несколько месяцев, на явочной квартире, я буду вербовать британского дипломата.

Но это будет потом. А сейчас я стоял у окна нашей квартиры, смотрел на летний дождь, барабанивший по подоконнику, и думал о том, что человек может всё. Если захочет. Если его заставят. Если у него нет другого выхода.
_____________________
; You have some foundation... — У вас есть некоторая база, мистер Шахфоростов. Но ваш акцент... провинциальный. Мы будем над ним работать. (англ.)

; You have the brain of a boxer... — У вас мозг боксёра. Упрямый. Это хорошо. Но ваш язык ленив. Мы его натренируем. (англ.)

; You've done well... — Вы хорошо поработали, мистер Шахфоростов. У вас всё ещё есть лёгкий акцент, но он... очарователен. Как у иностранного дворянина, учившегося в Оксфорде. Это не вызовет подозрений. (англ.)

; That's the best compliment... — Это лучший комплимент, который я когда-либо получал, сэр. (англ.)

; Tell me about yourself... — Расскажите о себе, мистер Шахфоростов. Кто вы, откуда, чем занимаетесь? (англ.)