Процесс. Глава 20. Турник

Лето 1936 года выдалось жарким, душным, с грозами и ливнями. Москва плавилась под солнцем, асфальт становился мягким, и даже на Лубянке, в каменных коридорах, было нечем дышать. Но я почти не замечал этого — меня снова не трогали. Следствие по делу «троцкистско-зиновьевского центра» подходило к концу, суд был назначен на август. Мои коллеги из следствия работали на износ. А я продолжал сидеть в иностранном отделе. Рубинштейн по-прежнему говорил: «Вы нужны здесь». Я не спорил.

В июле Анна сказала, что Серёже нужен свежий воздух. Мы сняли дачу под Москвой — маленький домик в деревне, с печкой, огородом и старым садом. Добираться было неудобно: сначала поезд, потом пешком через лес. Но оно того стоило. Там было тихо, пахло хвоей и нагретой землёй, и по ночам стрекотали кузнечики.

В первый же выходной я обошёл участок и обнаружил за сараем несколько обрезков водопроводных труб — ржавых, но крепких. Идея пришла сразу. Я съездил в город, нашёл у знакомого слесаря ножовку по металлу, газосварочный аппарат, привёз на дачу. Пришлось вспоминать навыки, полученные во время работы на заводе. Два дня возился: отмерял, резал, сваривал. Анна смотрела на меня с улыбкой, качала головой:

— Костя, ты как ребёнок. Не можешь без дела сидеть.

— Это не дело, Аннушка. Это необходимость.

К вечеру второго дня турник был готов. Я вкопал его в землю на краю поляны, утрамбовал, проверил на прочность. Перекладина получилась чуть выше моего роста. Я подпрыгнул, ухватился, подтянулся. Раз, другой, третий. Мышцы приятно заныли, кровь побежала быстрее.

С тех пор занятия на турнике стали моей ежедневной отдушиной. Я вставал рано, когда ещё все спали, выходил на поляну и работал. Подтягивания, выходы силой, подъёмы переворотом. Вспоминал боксёрские тренировки,  бой с тенью. Через час возвращался в дом мокрый от пота, но с ясной головой.

Серёжа, проснувшись, бежал к турнику и требовал, чтобы я показал ему «солнышко». Я показывал — делал полный оборот вокруг перекладины, и он хлопал в ладоши, смеялся, просил ещё. Анна стояла на крыльце, смотрела на нас и улыбалась.

Однажды вечером, когда Серёжа уже спал, а мы с Анной сидели на крыльце, она вдруг сказала:

— Знаешь, Костя, я никогда не видела тебя таким… спокойным. Даже когда мы только познакомились, ты был собранным, напряжённым. А здесь ты другой.

— Это всё турник, — пошутил я.

— Нет, — она покачала головой. — Это всё мы. Я и Серёжа.

Я промолчал. Что я мог ей сказать? Что я сам хочу этого больше всего на свете? Что каждый раз, уезжая с дачи, чувствую, как внутри что-то сжимается?

— Я постараюсь, Аннушка, — сказал я наконец. — Постараюсь, чтобы у нас было больше таких дней.

Она прижалась ко мне, и мы долго сидели молча, слушая стрекот кузнечиков.

В августе состоялся суд. Зиновьев, Каменев и другие получили расстрельные приговоры. Приговоры привели в исполнение. Мои коллеги из следствия получили благодарности и повышения. На суде я был, пришлось.  Но сам оставался в стороне.

В конце августа мы вернулись в Москву. Турник остался на даче — я решил не разбирать его.

Осенью на Лубянке снова закипела работа. Готовился новый процесс — на этот раз над «параллельным антисоветским троцкистским центром». Пятаков, Радек, Сокольников, Серебряков. Моих коллег обратно в ИНО не вернули, оставили в следствии. Меня снова не тронули.

Я уже не спрашивал почему. Просто делал свою работу.

Но каждый вечер, возвращаясь домой, я вспоминал дачу. Турник. Закаты. Смех Серёжи. Улыбку Анны.