Процесс. Глава 21. Следствие

Октябрь 1936 года. Москва. Лубянка.

В коридорах иностранного отдела стало пусто. Мои коллеги — те, кто ещё вчера работал с агентурой, анализировал сводки, встречался с источниками, — теперь сидели в следственных кабинетах. Процесс над «параллельным центром» Пятакова-Радека набирал обороты, людей не хватало, и их перебрасывали туда пачками.

Меня не трогали. До поры.

В начале октября Рубинштейн вызвал меня к себе. Он был бледнее обычного, под глазами залегли тени — работа следователя не щадила никого, даже начальников.

— Шахфоростов, — сказал он, не глядя на меня. — Вы переводитесь в следственный отдел. Майор госбезопасности Громов уже ждёт.

Я стоял молча. Рубинштейн поднял глаза.

— Вы не рады?

— Я аналитик, товарищ Рубинштейн. Я не…

— А не палач? — он усмехнулся. — Не бойтесь, Шахфоростов. Вы юрист. Умеете думать. Громову нужны именно такие. Идите.

Я вышел. В коридоре меня догнал Соколов. Он уже знал.

— Ну что, Костя, и ты попал? Поздравляю.

— Поздравлять не с чем.

— Это ты сейчас так думаешь, — сказал он и ушёл.

Майор государственной безопасности Громов оказался грузным мужчиной с лицом мясника и глазами интеллигента. Он носил очки в тонкой оправе, говорил тихо, почти вкрадчиво, но от его взгляда становилось не по себе. Он принял меня в своём кабинете, долго изучал личное дело, потом кивнул.

— Шахфоростов. Юрист, боксёр, знаете языки. Работали в иностранном отделе. Похвально. Будете работать в группе, которая ведёт Норкина, Шестова, Арнольда и других троцкистов. Ваша задача — получить от них признательные показания о связях с Пятаковым и Радеком. Методы — любые. Результат нужен через месяц.

— Так точно.

— Идите. Дела получите у секретаря.

Я взял папку. Она была тяжёлой.

Первые дни меня коробило от методов, которыми работали мои новые коллеги. Подследственных лишали сна, держали в холодных камерах, били. Им угрожали расстрелом их семей, обещали сохранить жизнь в обмен на признание. Они ломались.

Через неделю я перестал вздрагивать от криков за стеной. Убедил себя, что они — враги.

Первым, кого я допрашивал лично, был Арнольд. Валентин Арнольд, бывший сотрудник Коминтерна, старый троцкист. Его взяли месяц назад, но он держался. Не признавался, не подписывал.

Громов сказал: «Шахфоростов, он ваш. Сломайте его».

Я вошёл в кабинет. Арнольд сидел на стуле, ссутулившись, глядя в пол. Измождённый, но не сломленный. В глазах ещё теплилась искра.

— Гражданин Арнольд, вы обвиняетесь в участии в троцкистской террористической организации. Ваши сообщники — Норкин и Шестов — уже дали признательные показания. Они назвали вас связным с заграничным центром Троцкого. Вы подтверждаете?

— Нет, — ответил он тихо. — Я не связной. Я не участвовал ни в какой организации. Норкин и Шестов лгут.

— Они лгут, а вы говорите правду?

— Так.

Я смотрел на него. Он не боялся. Это меня разозлило. Он сидел передо мной, упрямый, несломленный, и своим молчанием обвинял меня. В том, что я стал частью этой машины. В том, что я предал свои идеалы.

— Вы будете подписывать? — спросил я.

— Нет.

Я ударил. Впервые в жизни — не на ринге, не в честном бою, а в допросной, беззащитного, который не мог мне ответить тем же. Удар пришёлся в скулу и частично в губу. Из разбитой губы потекла кровь.

— Будете подписывать? — повторил я.

Он молчал. Я ударил снова. И снова. Бил, пока он не потерял сознание. Потом вызвал конвоира, приказал привести его в чувство и продолжить допрос.

Я вышел из кабинета. В коридоре меня ждал Соколов. Он посмотрел на мои руки — они были в крови.

— Первый раз?

— Да.

— Поздравляю. Ты стал одним из нас.

Я ничего не ответил. Прошёл в туалет, долго мыл руки, глядя в зеркало на своё отражение. Из зеркала на меня смотрел чужой человек.

Вечером я вернулся домой. Анна встретила меня ужином. Серёжа спал. Я ел, не чувствуя вкуса. Анна смотрела тревожно.

— Костя, что случилось?

— Ничего, Аннушка. Работа.