Процесс. Глава 22. Маркова

После Арнольда я думал, что привык. Что меня уже ничто не пробьёт. Я ошибался.

В начале ноября меня вызвал Громов и положил на стол тонкую папку.

— Шахфоростов, вот ваша новая подследственная. Маркова Елизавета Абрамовна. Тысяча восемьсот девяносто второго года рождения. Старая троцкистка. В партии с девятьсот семнадцатого. Лично знала Ленина, Троцкого, Зиновьева. Работала в Коминтерне. Арестована две недели назад по показаниям Арнольда и Шестова. Не признаётся. Ваша задача — получить признание. Срок — неделя.

Я взял папку, открыл. С фотографии на меня смотрела женщина. Лет сорока с лишним, с резкими чертами лица, глубокими морщинами у рта, седыми волосами, стянутыми в пучок. Глаза — тёмные, пронзительные, с тяжёлым, неуступчивым взглядом. Такие глаза я видел у старых большевиков — людей, прошедших ссылки, тюрьмы, подполье. Людей, которых трудно сломать.

— Что она говорит? — спросил я.

— Ничего. Молчит или цедит сквозь зубы: «Не признаю». На предварительных допросах вела себя вызывающе. Один раз плюнула в следователя. Будьте осторожны.

Я кивнул и вышел.

В камеру за Марковой я пошёл не сразу. Сначала изучил материалы. Биография у неё была богатая: дочь ссыльного народовольца, в революцию вступила семнадцатилетней, работала в подполье, сидела при царе, после революции — на ответственной работе в Коминтерне. В тридцать втором была исключена из партии за троцкизм, арестована, но через год освобождена. И вот — снова. Теперь уже по-настоящему.

Я читал её показания и поражался. Она не оправдывалась, не пыталась смягчить вину. Она просто отрицала всё. «Я не участвовала в террористической организации. Я не имела связей с заграничным центром Троцкого. Арнольд и Шестов лгут». И всё. Никаких деталей, никаких объяснений. Только сухое «нет».

Я решил начать без давления. Может быть, с ней сработает логика, а не сила.

Её привели в кабинет под вечер. Она вошла сама, без конвоиров, они остались за дверью, — ей позволяли, уважая возраст и прошлые заслуги. Села на стул, выпрямилась, сложила руки на коленях. Смотрела на меня в упор, не отводя глаз. В её взгляде не было страха. Только ненависть. Холодная, спокойная, выдержанная ненависть старого революционера к «чекисту».

— Елизавета Абрамовна, — начал я ровно, — я хочу с вами поговорить. Не как следователь с подследственной, а как коммунист с коммунистом. Вы старый член партии. Вы знали Ленина. Вы боролись за революцию. Я уважаю ваше прошлое. Но сейчас вы обвиняетесь в тяжком преступлении. Ваши товарищи — Арнольд, Шестов, Норкин — уже признались. Они назвали вас участницей троцкистского центра. Почему вы отрицаете?

Она смотрела на меня, не мигая. Потом разлепила губы и процедила сквозь зубы — медленно, отчётливо, как будто вбивая гвозди:

— Они не товарищи. Они предатели. Их сломали. Меня — не сломаете.

— Вас никто не хочет ломать. Мы хотим правды.

— Правды? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько презрения, что я почувствовал, как внутри закипает злость. — Вы, чекист, говорите мне о правде? Вы, который фабрикует дела, выбивает признания, сажает невиновных? Вы — правда?

Я сдержался. Не повысил голоса.

— Елизавета Абрамовна, я понимаю ваши чувства. Но факты — упрямая вещь. Есть показания трёх человек. Есть документы. Есть свидетельства о ваших встречах с эмиссарами Троцкого. Всё это — не выдумка.

— Всё это — выдумка, — отрезала она. — И вы это знаете. Вы просто боитесь признаться себе.

Я замолчал. Она смотрела на меня, и в её глазах я видел не просто ненависть. Я видел приговор.

— Вы подпишете протокол, — сказал я тихо.

— Нет.

— Вас заставят.

— Не заставите. Я прошла царские тюрьмы. Ваши — не страшнее.

Я встал. Подошёл к ней. Она не шелохнулась, только взгляд стал ещё жёстче.

— Последний раз, Елизавета Абрамовна. Вы будете подписывать?

О; подняла голову, посмотрела мне прямо в глаза — и плюнула. Тёплая, липкая слюна попала мне на щёку, потекла вниз. Я замер.

Внутри что-то взорвалось — слепая, животная, неконтролируемая ярость. Эта старая карга, эта троцкистская мразь, это грязное отребье, которое должно ползать у моих ног и благодарить за то, что я вообще с ней разговариваю, — она посмела плюнуть мне в лицо.

Я вытер щёку. Медленно, очень медленно. Потом наклонился к ней, и голос мой зазвенел:

— Ах ты, старая сука. Троцкистская гнида. Шлюха подзаборная. Ты, которая предала партию, которая пошла против Ленина, — ты смеешь плевать в чекиста? Ты думаешь, тебе это сойдёт с рук?

Она смотрела на меня с тем же ледяным презрением и даже глаз не отвела. Старая обезьяна, подумал я. Смотрит, мразь, с ненавистью.

И тогда я ударил.

Не сдерживаясь, не рассчитывая силу. Первым же ударом я сломал ей нос. Кровь хлынула по лицу. Она охнула, но не упала. Я ударил снова — в челюсть. Голова мотнулась, зубы хрустнули. Я бил и бил — в скулу, в глаз, в висок. Она заваливалась набок, хваталась за стул, но я не давал ей упасть — подхватывал, ставил обратно и бил снова.

— Будешь подписывать? БУДЕШЬ?! — орал я, и каждый удар сопровождался этим вопросом.

Она не отвечала. Только хрипела, сплёвывала кровь и смотрела на меня с той же ненавистью — и глаз не отворачивала, тварь.

Наконец я замахнулся с особой силой и врезал ей в челюсть. Она свалилась со стула, ударилась головой о пол. Я стоял над ней, тяжело дыша. Вся гимнастёрка была в её крови.

— Встать! — рявкнул я.

Она не шевельнулась. Я наклонился, схватил её за волосы, поднял на колени. Она смотрела на меня — избитая, окровавленная, с заплывшими глазами. И всё равно в её взгляде горела ненависть.

— Будешь подписывать? — повторил я уже тише.

Она попыталась что-то сказать, но изо рта вырвался только кровавый хрип. Тогда она на последнем издыхании снова плюнула — не в лицо, на пол, к моим ногам.

Я выпрямился. Посмотрел на неё сверху вниз. И вдруг понял — я её не сломаю.

— Уведите, — бросил я конвоиру. — Пусть посидит, подумает. Завтра продолжим.

Её унесли. Я остался один. Стоял посреди кабинета, смотрел на свои руки. Они были в крови. На полу, у перевёрнутого стула, краснели кровавые брызги. Я не чувствовал ничего. Ни стыда, ни сожаления.

Вечером я вернулся домой. Анна встретила меня ужином. Серёжа спал. Я сидел за столом, ел, не чувствуя вкуса.

— Костя, что с тобой? Ты сам не свой.

— Всё нормально, Аннушка. Работа.

Ночью я спал крепко. А на следующий день Маркова подписала протокол.