Грамота Варфоломея

Археографическая повесть

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ
Москва, 1856 года.

       В делах Синодального архива, между бумагами малозначительными и уже почти забытыми, мне случилось наткнуться на один свёрток, не имевший ни порядкового номера, ни обычных канцелярских отметок.
       На обложке его, ветхой и временем почерневшей, рукою старою, но твёрдою, значилось: «Варфоломею. Ратным людям вразумление».
       Бумага оказалась древнего выдела, тряпичная, с явными признаками старинного письма. Палеографическое сличение (проведённое мною с образцами, хранящимися при том же архиве) позволило отнести её к XIV столетию, приблизительно к времени жизни преподобного Сергия Радонежского.
       Содержимое свёртка, по прочтении, показалось мне столь необычным, что я счёл нужным обратиться за советом к одному из чиновников, долгое время служившему при архиве. Человек этот, известный своею осторожностью и знанием дел, выслушал меня и сказал, понизив голос:
       — Милостивый государь, ежели вы сие в печать пустите — и вы, и я за то ответ держать будем. Грамота сия — не для всякого глаза.
       Совет сей я счёл благоразумным.
       Однако же, не удовлетворившись им, я имел дерзновение представить найденное на усмотрение высокопреосвященного митрополита Филарета. Владыка, выслушав краткое изложение, долго молчал, после чего изрёк:
       — Не всякая истина ко времени бывает. Есть слова, кои укрепляют сильных, но смущают слабых. Пусть полежит.
       С тем дело и осталось.

       Ныне же, по прошествии лет, полагаю возможным предложить сей памятник вниманию читателя — не как несомненное свидетельство, но как любопытный образец древнего благочестия и духовной брани.

       Текст публикуется по списку, с незначительными исправлениями орфографии и с сохранением древнего строя речи.

ЛЪТОПИСНОЕ ВСТУПЛЕНІЕ
  1.  В лето после преставления старца Сергия, было в обители его некое смятение, не громкое, но как бы внутреннее, не всем внятное.
  2.  Иные говорили: ничто не изменилось. Иные — что изменилось всё, но не явно.
  3.  И поставлен был игуменом инок Никон, ученик старца, муж строгий и тихий, не любивший слов лишних.
  4.  И был при нём диакон Феодор, юн возрастом, не всегда могший различить, где повеление, а где страх его собственный.
  5.  И началось дело, о коем ниже пишется, но и сам писавший не везде уверен, как оно было.

О ПРЕСТАВЛЕНІИ СТАРЦА
  6.  Преставился старец в тишине, и многие говорили: тихо, яко свеча угасе.
  7.  Но иные вспоминали, будто в ту же ночь слышали шорох в стенах, а иные — что не было шороха.
  8.  И заповедал перед кончиною диакону:
  9.  — За образом Спаса грамота есть. Не чти. Сожжи.
 10. И диакон обещал, но после сам не мог вспомнить — давал ли он обещание, или только подумал, что должен дать.
 11. И взял грамоту, и положил за пазуху. И сердце его стало биться неровно: то ли от страха, то ли от того, что бумага будто теплее была, чем должно.

О ГРАМОТЪ
 12. И была грамота на бумаге ветхой, тряпичной, будто уже кем-то читанной, но не до конца.
 13. И надпись на ней: «Варфоломею. Ратным людям вразумление».
 14. И разумел диакон, что Варфоломей — имя старца до пострига, но и это разумение было нетвёрдым: иногда казалось ему, что имя сие написано иным почерком, нежели остальное.
 15. И убоялся, но не ведал, чего ради страх в нём: от грамоты ли, или от самого себя.

О НЕУСТОЙЧИВОСТИ БЫТІЯ ДІАКОНА
 16. И с того часа начал диакон замечать, что монастырь будто тот же, но как бы чуть сдвинутый.
 17. Иконы стояли на местах, но иногда казалось, что смотрят иначе.
 18. И голоса братии были те же, но смысл их ускользал, как вода меж пальцев.
 19. И не мог диакон различить, где есть повеление, а где только страх повеления.

О ИВАНЪ
 20. И по сорока днех прииде в обитель муж, именем Иоанн, бывый в ратех, не любяше сомнений.
 21. И поставлен он был над братией для наведения порядка.
 22. И начал он обходить обитель. Где видел прямое — делал прямее, а где кривое — не спрашивал, отчего оно криво.
 23. И братия говорили: тверже стало. Иные же — что тяжелее стало.

О ОБРЪТЕНІИ ГРАМОТЫ
 24. И донесено было Иоанну о грамоте, яко не сожжена.
 25. И повеле диакону Феодору дати грамоту. И взя, не воззрев. И в той же час иные говорили: лице его изменилось.
 26. Но иные говорили, что не изменилось, но только стало строже, паче прежнего.
 27. И прочитал Иоан грамоту, и долго стоял неподвижен.
 28. И казалось ему — или не казалось — что в келье потемнело, хотя свеча не гасла.
 29. И сказал диакону: — Читал ли?
 30. И ответил диакон: — Не читал.
 31. И сказал Иван: — Добре.
 32. Но голос его был таков, что не одобрял он, а удерживал себя от иного слова.

О ШЕСТВІИ
 33. И пошёл отче Иоан к игумену Никону.
 34. И взял грамоту с собою, хотя не был уверен — она с ним, или он сам с ней.
 35. И путь ему казался долгим, хотя келья игуменова была близка. И не ведал он — сам ли идёт, или кто ведёт его.

О СУЖДЕНІИ
 36. И прочитал игумен Никон грамоту.
 37. И долго читал, и лицо его было неподвижно, как у человека, который внимает не только грамоте, но и сущему за ней.
 38. И сказал: — Слово сие есть тяжело. И не всякий может понести.
 39. Но после этих слов он будто усомнился: произносил ли он их вслух или только подумал.
 40. И сказал Иоан: — Сие есть вразумление ратным людям.
 41. И сказал Никон: — И ратному, и простому не всякому полезно.
 42. И повелел: — Положить в ларец и запечатать.
 43. Но и в час запечатания казалось, что замок не до конца затворяется.

О ХРАНЕНІИ
 44. И положена была грамота в ларец дубовый.
 45. И запечатана.
 46. И хранилась у игумена.
 47. И никто не дерзнул прочесть без благословения.
 48. Но и с благословением, по слухам, не все одно и то же в грамоте видели.

О СРЪТЕНІИ
 49. Через много лет пришли Иоан и Феодор к месту упокоения родителей старца.
 50. И был день тих и безмолвен, но тишина та была не явной: или мир то был, или престание мира.
 51. И вынул Иоан грамоту.
 52. И сказал: — Не сожжена.
 53. И сказал Феодор: — И не надобно было, отче Иоане.
 54. Но после этих слов не ведал, говорил ли он сие, или только хотел говорить.

О ЧТЕНІИ
 55. И прочитал Иоан грамоту.
 56. И слова её таковы:

ГРАМОТА
 57. Быхъ азъ въ юности моей въ пустыни.
            Был я, братие, в юности своей в пустыне той.
 58. И тишина бе велика, но не всяка тишина миръ есть: ина бо тишина — ожидание.
            И тишина была велия — да только не всякая тишина мир приносит: иная тишина-то хуже грому, ибо ожидание есть.
 59. И въ едину нощь, седя при свещи, чтый Псалтирь, начахъ примечати, яко словеса въ книге не суть та же, яже прежде.
            И вот в едину нощь, сижу при свече, чту Псалтирь, и начал примечать: слова в книге не те, что прежде бывали.
 60. И буквы стояху, но смыслъ ихъ отступаше, и строки яко на мя взираху.
            Буквы-те всё те же, а смысл от них отступает, и строки зазорные, индо на меня взирают.
 61. И возведъ очи — и не вемъ, колико уже седяше.
            Возвел я очи горе — и не ведаю, доколь он уже сидит, сердечный.
 62. Седяше на лавице моей.
            На лавке моей восседает.   
 63. И не слышахъ, како вниде. Дверь не скрипе, и полу не воздхну.
            И как вошел — не слыхал. Дверь не скрипела, половица не вздохнула.
 64. Лица у него не бе.
            Лика у него нет.
 65. Не яко скрыто — но яко не сложися.
            Не то чтобы скрыт — словно не сложился.
 66. И мняшеся: се узрю — и не узрехъ.
            И думаю: вот-вот узрю — ан нет, не вижу.
 67. Токмо очи. Малы. Зелены. И не мигаху.
            Только очи. Малы. Зелены. И не мигают, аки у гада.
 68. И тогда разумехъ: онъ уже давно зритъ на мя, азъ же токмо ныне узрехъ.
            И тогда познал: он уж давно зрит на мя, а я только ныне узрел.
 69. Хотехъ прекреститися — и не возмогохъ.
            Хотел перекреститься — и не возмог.
 70. Рука не бе тяжка — но не моя.
            Рука-то — не тяжела, да не моя.
 71. И рече: — Варфоломее...
            И рече он: — Варфоломее...
 72. И гласъ его не звучаше, но стекаше въ мя, тихо, липко, яко вода по стене
сыре.
            И глас его не звучал — стекал в меня, липко да тихо, как вода по стене сырой.
 73. — Вскую зде?
            — Зачем ты здесь?
 74. И слово «зде» не о месте бе, но о самомъ бытии моемъ.
            И слово «здесь» не о месте том было, но о самом бытии моем.
 75. Молчахъ аз.
            Молчал же аз.
 76. — Воззри, — рече, — миръ живетъ.
            — Погляди, — рече, — каков мир-от живет.
 77. Онемъ смеются. Онемъ дети. Онемъ хлебъ теплъ. Онемъ огнь.
            О люди! Смеются, женятся, детей пестуют, хлеб едят теплый, у огня седят.
 78. И дондеже глаголаше, мняшеся ми, яко въ келiи теплее бываетъ, и воздухъ сладокъ, яко отъ елея — и отъ тоя сладости восхотехъ отступити.
            И донележе он сие глаголаше, то мняшеся ми, что в келии теплеет, воздух сладок, аки от елея — и-инда захотелось отступить.
 79. И внезапу разумехъ: не хощу молитися.
            И вдруг разумех: не хочу молиться.
 80. И страхъ той бе более перваго страха.
            И страх тот бысть больше прежнего.
 81. — Богу ли ты надобенъ? — рече. — Видитъ ли Онъ тя?
            — Богу ль ты надобен? — рече. — Видит ли Он тя?
 82. И приближися, не ступая, но яко тень.
            И приближися ко мне — не ступая, но яко тень. 
 83. И гласъ его бысть тихъ и ровенъ — и оттоле нестерпимъ: — Отрецися.
            И глас его тих и ровен, а оттого нестерпим: — Отринись.
 84. И слово то не удари, но лег — мягко, прямо въ сердце.
            И слово то не ударило, легло — мягко, просто — прямо в сердце.
 85. И въ той часъ нечто тяжкое явися у ногу моею.
            И в тот же час нечто тяжелое явися у ног моих.
 86. Видехъ: кишень. Теменъ. И уста его отверзене.
            Зрю: кишень. Темный. Уста его отверсты.
 87. И въ немъ — сребро.
            И в ней — серебро.
 88. И не видехъ, како положи е, и не слышахъ движенiя.
            И не видех, как положил он его, и не слыхал движения.
 89. Но звонъ бе.
            Токмо звон был.
 90. Тихъ.
            Тихий.
 91. Истиненъ.
            Самый истинный.
 92. И въ звоне томъ бе более уверенiя, нежели въ словесехъ.
            И в звоне том больше убеждения было, нежели в словах.
 93. И рука моя сама — прежде воли — начатъ склонятися къ нему.      
            И рука моя сама — прежде воли — начало склонятися к нему.
 94. И въ той часъ ужасъ обьятъ мя: не отъ беса, не отъ слова, не отъ сребра — но отъ того, яко сердце уже не противится.
            И в той час ужас объят мя: не от беса, не от слова, не от серебра, но от того, что сердце уже не противится.
 95. И мнится ми: еще едино мгновенiе — и соглашуся.
            И мнится ми: еще едино мгновение — и соглашусь.
 96. И тогда познахъ: пагуба близъ есть не егда зло велико, но егда мало мнится.
            И тогда познал: погибель близка не тогда, когда зло велико, но когда оно малым мнится.
 97. Падохъ аз на землю. И полъ бысть хладенъ и мокръ, аще и не ведехъ — отъ слезъ ли, отъ пота ли, или отъ иного.
            Инда пал я на землю. Пол-от студеный, мокрый — а не вем, чего ради мокро: от слез ли, от пота ли, от чего иного.
 98. И лежахъ. И не ведехъ: молюся ли, или токмо помню молитву.
           Лежал, лежал — и сам не знаю, молюсь ли, поминаю ли молитву, аки сонную.
 99. И прiиде мысль: оставленъ есмь. И мысль сiя не бе громка, но тиха — и темъ страшнее.
           И пришла мне мысль: оставлен де есмь. Не громко мысль-та пришла — тихо, да того страшнее.
100. И хотяше ми востати и уйти, но не ведехъ: где есть «уйти».
           И хотел востати, уйти — да где ж «уйти»-то?
101. И тогда начахъ молитися.
           И тогда начал молитву творить.
102. И крестъ нательный облобызахъ.
           Крест-от свой нательный целовал.
103. И не рука — но яко память руки — коснуся главы моея.
           И не рука то была — а словно память о руке: коснулася главы моея.
104. И тепло бысть. И просто. И гласъ — не извне, но въ самой глубине:
           Ин тепло стало. Легко. И глас — не снаружи, а внутрях самых:
105. — Кумъ, ани итха.
           — Встань, я с тобою.
106. И не бе въ словеси семъ грома, но бе истина.
           И грома в том слове не было, одна истина.
107. И востахъ. И не бе никогоже. И лавица пуста. И дверь затворена.
           Встал я. И нет никого. И лавка та пуста, и дверь заперта, как и была.
108. И токмо благоуханiе оста: леса, смолы, и утра.
           Только дух благовонный остался — лес, да смола, да утро.
109. И икона взираше.
           И икона глядит.
110. И тогда аз разумехъ: не тогда гибнетъ человекъ, егда падаетъ, но егда соглашается, яко оставленъ есть.
           И тут аз разумех: не тот час человек гибнет, когда падет, а когда согласится, яко оставлен есть.
111. Веруй въ Него и прославляй Его — и не оставленъ будеши.
           Веруй в Него и славь Его — и не оставлен будешь.
112. Ибо Самъ Господь укрепляетъ стоящихъ и падшыя воздвизаетъ.
           Ибо Сам Господь крепит стоячих и падших подъемлет.
113. Якоже писано есть: «Ангеломъ Своимъ заповесть о тебе, сохранити тя во всехъ путехъ твоихъ».
           Как оно и в Писании сказано: «Ангелам де своим велит о тебе — хранить тебя на всех путях-то твоих».
114. Но пути сiи не всегда явни.
           Да пути-те не всегда видны.
117. И сего ради — зови, аще и не уверенъ, яко зовеши.
           А потому зови, хоть сам не веришь, что зовешь.
118. Ибо и страхъ иногда есть начало молитве, и сомненiе — последнее, имже душа ко Богу прилепляется и держится.
           Страх-от ведь иногда и есть зачаток молитвы, а сумление — последнее, да то, чим душа за Бога держится.






ПРИМЕЧАНИЯ ИЗДАТЕЛЯ
1. О Варфоломее. Под именем Варфоломея, как известно, в миру именовался преподобный Сергий Радонежский. Соответствие сему имени в заголовке документа не может не обратить на себя внимания, хотя и не служит окончательным доказательством авторства.

2. О «ратных людях». Выражение это в древнерусских памятниках обозначает воинов, дружинников, а равно и всякого, пребывающего в состоянии брани — как внешней, так и внутренней.

3. О характере текста. Особенность сей грамоты заключается в необычайной откровенности: автор описывает не подвиг, но борьбу, не победу, но состояние на грани падения. Подобные свидетельства крайне редки в древнерусской письменности.

4. О языке. Текст сохранил черты живой речи при общей церковно-книжной основе, что позволяет предполагать его личное, а не книжное происхождение.

5. О подлинности. Вопрос о подлинности остаётся открытым. Палеография допускает датировку XIV веком, но отсутствие иных списков не позволяет сделать окончательного заключения.


ЗАМЕЧАНИЕ
Издатель считает нужным предупредить читателя, что чтение сего текста может произвести различное действие:
— одних укрепить;
— других смутить.
И потому оставляет его на суд совести каждого.

ПОСЛЕСЛОВИЕ
Грамоты, подобные сей, не лежат спокойно.
Они переходят из рук в руки, иногда против всякого распоряжения, иногда вопреки запретам.
Сказывают, что подобные списки читаются и ныне — не в тишине кабинетов, но там, где человеку особенно трудно стоять.
Достоверно ли это — судить не берусь.
Но если хотя один человек, прочтя эти строки, не отступит в минуту своей слабости — значит, труд сей не был напрасен.

Москва. 1856 год.
Издатель. Саргиз Греков

Конец.