Варфоломеева Грамота

Археографическая повесть

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ
Москва, 1856 года.

       В делах Синодального архива, между бумагами малозначительными и уже почти забытыми, мне случилось наткнуться на один свёрток, не имевший ни порядкового номера, ни обычных канцелярских отметок.
       На обложке его, ветхой и временем почерневшей, рукою старою, но твёрдою, значилось: «Варфоломею. Ратным людям вразумление».
       Бумага оказалась древнего выдела, тряпичная, с явными признаками старинного письма. Палеографическое сличение (проведённое мною с образцами, хранящимися при том же архиве) позволило отнести её к XIV столетию, приблизительно к времени жизни преподобного Сергия Радонежского.
       Содержимое свёртка, по прочтении, показалось мне столь необычным, что я счёл нужным обратиться за советом к одному из чиновников, долгое время служившему при архиве. Человек этот, известный своею осторожностью и знанием дел, выслушал меня и сказал, понизив голос:
       — Милостивый государь, ежели вы сие в печать пустите — и вы, и я за то ответ держать будем. Грамота сия — не для всякого глаза.
       Совет сей я счёл благоразумным.
       Однако же, не удовлетворившись им, я имел дерзновение представить найденное на усмотрение высокопреосвященного митрополита Филарета. Владыка, выслушав краткое изложение, долго молчал, после чего изрёк:
       — Не всякая истина ко времени бывает. Есть слова, кои укрепляют сильных, но смущают слабых. Пусть полежит.
       С тем дело и осталось.

       Ныне же, по прошествии лет, полагаю возможным предложить сей памятник вниманию читателя — не как несомненное свидетельство, но как любопытный образец древнего благочестия и духовной брани.

       Текст публикуется по списку, с незначительными исправлениями орфографии и с сохранением древнего строя речи.

                Напечатано в типографии «Ниневия», Москва
                Тираж — 12 экземпляров.
                Не для продажи. Саргиз Греков, 1856






ЛЕТОПИСНОЕ ВСТУПЛЕНИЕ
  1.  В лето после преставления старца Сергия, было в обители его некое смятение, не громкое, но как бы внутреннее, не всем внятное.
  2.  Иные говорили: ничто не изменилось. Иные — что изменилось всё, но не явно.
  3.  И поставлен был игуменом инок Никон, ученик старца, муж строгий и тихий, не любивший слов лишних.
  4.  И был при нём диакон Феодор, юн возрастом, не всегда могший различить, где повеление, а где страх его собственный.
  5.  И началось дело, о коем ниже пишется, но и сам писавший не везде уверен, как оно было.

О ПРЕСТАВЛЕНИИ СТАРЦА
  6.  Преставился старец в тишине, и многие говорили: тихо, яко свеча угасе.
  7.  Но иные вспоминали, будто в ту же ночь слышали шорох в стенах, а иные — что не было шороха.
  8.  И заповедал перед кончиною диакону:
  9.  — За образом Спаса грамота есть. Не чти. Сожжи.
 10. И диакон обещал, но после сам не мог вспомнить — давал ли он обещание, или только подумал, что должен дать.
 11. И взял грамоту, и положил за пазуху. И сердце его стало биться неровно: то ли от страха, то ли от того, что бумага будто теплее была, чем должно.

О ГРАМОТЕ
 12. И была грамота на бумаге ветхой, тряпичной, будто уже кем-то читанной, но не до конца.
 13. И надпись на ней: «Варфоломею. Ратным людям вразумление».
 14. И разумел диакон, что Варфоломей — имя старца до пострига, но и это разумение было нетвёрдым: иногда казалось ему, что имя сие написано иным почерком, нежели остальное.
 15. И убоялся, но не ведал, чего ради страх в нём: от грамоты ли, или от самого себя.

О БЫТИИ ДИАКОНА
 16. И с того часа начал диакон замечать, что монастырь будто тот же, но как бы чуть сдвинутый.
 17. Иконы стояли на местах, но иногда казалось, что смотрят иначе.
 18. И голоса братии были те же, но смысл их ускользал, как вода меж пальцев.
 19. И не мог диакон различить, где есть повеление, а где только страх повеления.

О ИОАНЕ
 20. И по сорока днех прииде в обитель муж, именем Иоанн, бывый в ратех, не любяше сомнений.
 21. И поставлен он был над братией для наведения порядка.
 22. И начал он обходить обитель. Где видел прямое — делал прямее, а где кривое — не спрашивал, отчего оно криво.
 23. И братия говорили: твёрже стало. Иные же — что тяжелее стало.

О ОБРЕТЕНИИ ГРАМОТЫ
 24. И донесено было Иоанну о грамоте, яко не сожжена.
 25. И повеле диакону Феодору дати грамоту. И взя, не воззрев. И в той же час иные говорили: лице его изменилось.
 26. Но иные говорили, что не изменилось, но только стало строже, паче прежнего.
 27. И прочитал Иоан грамоту, и долго стоял неподвижен.
 28. И казалось ему — или не казалось — что в келье потемнело, хотя свеча не гасла.
 29. И сказал диакону: — Читал ли?
 30. И ответил диакон: — Не читал.
 31. И сказал Иоан: — Добре.
 32. Но голос его был таков, что не одобрял он, а удерживал себя от иного слова.

О ШЕСТВИИ
 33. И пошёл отче Иоан к игумену Никону.
 34. И взял грамоту с собою, хотя не был уверен — она с ним, или он сам с ней.
 35. И путь ему казался долгим, хотя келья игуменова была близка. И не ведал он — сам ли идёт, или кто ведёт его.

О СУЖДЕНИИ
 36. И прочитал игумен Никон грамоту.
 37. И долго читал, и лицо его было неподвижно, как у человека, который внимает не только грамоте, но и сущему за ней.
 38. И сказал: — Слово сие есть тяжело. И не всякий может понести.
 39. Но после этих слов он будто усомнился: произносил ли он их вслух или только подумал.
 40. И сказал Иоан: — Сие есть вразумление ратным людям.
 41. И сказал Никон: — И ратному, и простому не всякому полезно.
 42. И повелел: — Положить в ларец и запечатать.
 43. Но и в час запечатания казалось, что замок не до конца затворяется.

О ХРАНЕНИИ
 44. И положена была грамота в ларец дубовый.
 45. И запечатана.
 46. И хранилась у игумена.
 47. И никто не дерзнул прочесть без благословения.
 48. Но и с благословением, по слухам, не все одно и то же в грамоте видели.

О СРЕТЕНИИ
 49. Через много лет пришли Иоан и Феодор к месту упокоения родителей старца.
 50. И был день тих и безмолвен, но тишина та была не явной: или мир то был, или престание мира.
 51. И вынул Иоан грамоту.
 52. И сказал: — Не сожжена.
 53. И сказал Феодор: — И не надобно было, отче Иоане.
 54. Но после этих слов не ведал, говорил ли он сие, или только хотел говорить.

О ЧТЕНИИ
 55. И прочитал Иоан грамоту.
 56. И слова её таковы:

ГРАМОТА
 57. Был есмь, братие, во юности моей в Троицкой пустыни.
 58. Тишина же была велика; но не всякая тишина мир носит: иная — ожидание, и пуще грома тягостна есть.
 59. И вот в едину нощь сижу при свещи, чту Псалтирь, и начал примечать: словеса в книге не те, что прежде бывали.
 60. Буквы стоят — а смысл от них отступает, и строки на меня словно смотрят, чуждые.
 61. Возвёл я очи горе — и не ведаю, доколь он уже сидит, окаянный, на лавке моей.
 62. И как вошёл — не слыхал. Дверь не скрипела, половица не вздохнула.
 63. Лица у него нет. Не то чтобы скрыто — но как будто вовсе не дано.
 64. И думаю: вот-вот узрю — ан нет, не вижу. Только очи. Малы. Зелены. И не мигают, аки у гада.
 65. Тогда и познал: он уж давно зрит на мя, а я только ныне узрел.
 66. Хотел перекреститься — и не возмог. Рука не тяжела — да не моя.
 67. И рече он: — Варфоломее…
 68. И глас его не звучал — стекал в меня, липко да тихо, как вода по стене сырой.
 69. — Зачем ты здесь?
 70. И слово «здесь» не о месте том было, но о самом бытии моём, окаянном.
 71. Молчал я.
 72. — Погляди, — рече, — каков мир-от живёт. Онемь смеются. Онемь женятся. Онемь хлеб едят тёплый. Онемь у огня сидят.
 73. И пока он говорил, мне казалось: в келье теплеет, воздух становится сладок, как от елея; и от этой сладости захотелось мне отступить.
 74. И вдруг разумех: не хочу я молиться!
 75. И страх тот бысть больше первого страха, во сто крат.
 76. — Богу ль ты надобен? — рече. — Видит ли Он тя?
 77. И приблизился ко мне — не ступая, яко тень.
 78. И глас его тих и ровен — а оттого нестерпим: — Отрекись!
 79. И слово то не поразило, но легло мягко прямо в сердце, как стрела, летящия во дни.
 80. И в тот же час явилось у ног моих нечто тяжёлое: смотрю — мешок тёмный, уста отверсты. И в нём сребро.
 81. И не видех я, как положил он его, и не слыхал движения. Токмо звон был. Тихий. Самый истинный.
 82. И в звоне том больше убеждения было, нежели в словах ево.
 83. И рука моя сама — прежде всякой воли потянулась к нему.
 84. И ужас объял меня: не от беса, не от слов, не от сребра — но от того, что сердце уже не противится.
 85. И внезапно понял я: зло пришло ко мне; ещё немного — и соглашусь.
 86. И тогда уразумел, братие: погибель близка не тогда, когда зло велико, но когда оно малым кажется.
 87. И пал я на землю: пол был холоден и мокр, и не знаю — от слёз ли, от пота ли, или от иного.
 88. Лежал и не ведаю: молюсь ли я, или только помню молитву, как во сне.
 89. И пришла мысль: оставлен есмь. И пришла тихо, и оттого страшнее.
 90. Хотел встать и уйти — но куда уйти, окаянный?
 91. И тогда начал молитву творить. Крест свой нательный целовал. Шептал: Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты меня оставил?
 92. И не рука то была — а словно память о руке: коснулася главы моея.
 93. И согрелся я — и стало легко; и голос, не извне, но внутри меня, во утробе самой, тихо сказал, не по-нашему: — Кум, ана ивах.
 94. И разумех я: слово то было Христово, сказанное мне по смыслу: «Встань, Я с тобою».
 95. И грома в том слове не было, — одна истина.
 96. И встал я. И нет никого. И лавка пуста, и дверь заперта, как и была.
 97. Только дух благовонный остался — лес, да смола, да утро.
 98. И икона глядит.
 99. И тогда уразумел я, братие: не тогда человек гибнет, когда падает, но когда соглашается, что оставлен.
100. Веруй в Него и славь Его — и не оставлен будешь.
101. Ибо Сам Господь крепит стоящих и падших подъемлет.
102. Как оно в Писании сказано: «Ангелам де Своим велит о тебе — сохранити тя во всех путех твоих». Да путя не всегда явны.
103. А потому зови — даже когда силы оставляют тя. Духом воспряни!
104. И се — во имя Господа нашего Иисуса Христа! Аллилуия!



ПРИМЕЧАНИЯ ИЗДАТЕЛЯ
1. О Варфоломее. Под именем Варфоломея, как известно, в миру именовался преподобный Сергий Радонежский. Соответствие сему имени в заголовке документа не может не обратить на себя внимания, хотя и не служит окончательным доказательством авторства.

2. О «ратных людях». Выражение это в древнерусских памятниках обозначает воинов, дружинников, а равно и всякого, пребывающего в состоянии брани — как внешней, так и внутренней.

3. О характере текста. Особенность сей грамоты заключается в необычайной откровенности: автор описывает не подвиг, но борьбу, не победу, но состояние на грани падения. Подобные свидетельства крайне редки в древнерусской письменности.

4. О языке. Текст сохранил черты живой речи при общей церковно-книжной основе, что позволяет предполагать его личное, а не книжное происхождение.

5. О подлинности. Вопрос о подлинности остаётся открытым. Палеография допускает датировку XIV веком, но отсутствие иных списков не позволяет сделать окончательного заключения.


ЗАМЕЧАНИЕ
Издатель считает нужным предупредить читателя, что чтение сей Грамоты может произвести различное действие:
— одних укрепить;
— других смутить.
И потому оставляет его на суд совести каждого.

ПОСЛЕСЛОВИЕ
Грамоты, подобные сей, не лежат спокойно.
Они переходят из рук в руки, иногда против всякого распоряжения, иногда вопреки запретам.
Сказывают, что подобные списки читаются и ныне — не в тишине кабинетов, но там, где человеку особенно трудно стоять.
Достоверно ли это — судить не берусь.
Но если хотя один человек, прочтя эти строки, не отступит в минуту своей слабости — значит, труд сей не был напрасен.

Издатель. Саргиз Греков


Конец.