Сто ног до себя

Первый раз она пошевелилась.

Это случилось утром, когда холодная роса скатилась с широкого листа лопуха и упала ей на голову. Капля была тяжёлая и тёплая, пахла травой и небом. Она разбудила её. До этого был сон. Долгий, тёмный, тугой сон, в котором не было ни верха, ни низа, только одна сплошная сжатость. Как будто весь мир был размером с горошину и давил со всех сторон.

Теперь мир стал совсем другим. Он распахнулся.

Она лежала на животе. Под брюхом была земля — мягкая, крошащаяся, пахнущая прелью и старыми корнями. Сверху висело что-то яркое и необъятное, от чего щипало в крошечных глазках, если смотреть слишком долго. Она отворачивалась, моргала, но всё равно тянулась туда, в эту яркость, потому что оттуда шло тепло.

Она попробовала подвигать телом. Сначала передней частью. Потом средней. Потом той, что была совсем далеко, за спиной, где она ничего не видела, но знала точно: там тоже есть она. Её собственное продолжение. Она ведь чувствовала его — смутно, как чувствуют влажность земли брюхом, даже не касаясь усиками. Оно было тяжёлое, тёплое, но послушное. Когда она дёргала головой, оно дёргалось там, вдалеке. Когда замирала — замирало. Оно было ею. Просто очень далеко.

И тут всё пришло в движение!

Сорок ног. Пятьдесят. Может, сто... Она не знала счёта. Знала только, что конечностей много. И каждая хотела идти в свою сторону. Одна тянулась к мокрому камню, другая — к тени под листом, третья просто дрыгалась в воздухе, пробуя, на что же это похоже.

Она лежала и думала: как заставить их слушаться? Где взять главную ногу, которая скажет всем, куда ползти?

Главной ноги не было. Все были одинаковые. Рыжие, гнутые в коленках, с маленькими коготками на концах. Если поднять одну, другие начинали шевелиться быстрее. Будто сердились.

Она вздохнула всем телом. Тело пошло волной от головы до того далёкого места, которое она не видела. И вдруг ноги заработали вместе. Не потому что поняли приказ, а потому что волна подхватила их, как вода подхватывает сухие веточки и несёт в одну сторону.

Она поползла.

Ползти было странно. Земля под ней всё время убегала назад, а перед глазами появлялись новые штуки. Кусок коры. Серый гриб на тонкой ножке. Пустой панцирь, белёсый и хрупкий, похожий на свёрнутую дымку. Она трогала всё усиками. Усики были чуткие, а ещё они узнавали мир раньше, чем она успевала подумать: «Это твёрдое. Это колючее. То пахнет кислым». Если усикам не нравилось, она сворачивала. Если нравилось — ползла прямо.

Так она ползла целый день. Когда яркое сверху стало уходить за край земли и мир сделался синим, потом фиолетовым, потом почти чёрным, она остановилась. Ноги устали. Они подогнулись под брюхо, и она стала похожа на свёрнутую пружину. Сидела и думала.

Она была длинная! По-настоящему очень-очень длинная. Она поняла это, когда попыталась обернуться и посмотреть, что там, сзади. Изогнулась, напряглась. Ноги в середине тела засуетились, сбившись с ритма. Она увидела кусочек своего бока, жёлтый с чёрными крапинками, и больше ничего. Дальше тело уходило в траву, за стебли, за камни, и терялось из виду. Она была как нитка, протянутая через весь мир. Голова здесь, а где конец — вообще неизвестно.

Она попробовала свернуться кольцом. Ноги согнулись, сегменты сложились один к другому. Она свернулась плотно, голова легла на брюхо. Но хвост — тот самый далёкий кусок её самой — оказался где-то внутри клубка, под слоями её же тела. Она чувствовала его тепло, его тяжесть, но видеть не могла. Он был погребён под ней самой.

Тогда она позвала его.

— Эй, — сказала она тихо. — Ты где?

Хвост молчал. Хвост, кажется, не умел говорить. Может, он спал. Может, ему было всё равно. Может, он вообще не знал, что он — хвост, и думал, что он сам по себе голова, только без глаз да усиков.

Она посидела ещё немного. Ночь была другой. Днём мир пах солнцем, сухой землёй и пыльцой с цветков. Ночью всё становилось глубже. Земля запахла водой, спрятанной глубоко внизу. Листья — горьким соком. Откуда-то издалека потянуло сладким и влажным, и она поняла, что хочет туда. Но не поползла. Было темно, а в темноте всё становилось ненадёжным. Даже усики путались и не могли отличить тень от ямы.

Она уснула, свернувшись в кольцо. Сто ног прижались друг к другу и грели её бока.

Утром она проснулась с навязчивой мыслью.

Мысль была простая, как камень: найти свой конец. Измерить себя. Понять, какая она на самом деле. Не из пустого любопытства. Вот, скажем, щель между двумя камнями. Если голова пролезла, а тело застряло — плохо. Надо знать, сколько ещё сзади осталось, чтобы не лезть туда, где не пройдёшь. Или когда прячешься в норку от опасности — успеешь ли втянуться целиком или хвост останется снаружи? Этого она не знала и оттого беспокоилась.

Она поползла.

Мир был громадный. Он весь состоял из разного.

Была земля — мягкая, коричневая, вкусно пахнущая. В неё можно было зарыться передом и найти там крошки чего-то съедобного. Были камни — твёрдые, серые, молчаливые. Они лежали, вросшие в землю, и никуда не торопились. Камни знали, где их конец: вот здесь начались, здесь кончились. Всё просто.

Были травы. Высокие, зелёные, они качались от ветра и шумели, будто переговаривались. По ним можно было ползти вверх. Там, наверху, воздух был другой — горячий и сухой, пахнущий пылью и солнцем. Но сверху было видно далеко. Она забиралась на самый кончик травинки, травинка гнулась под её тяжестью, и она видела: лес, лес, лес. Бесконечные зелёные горбы, уходящие в дымку.

Где-то там был её конец. Он прятался. Дразнился! Не давался.

В полдень она встретила Муравья.

Муравей был чёрный, блестящий, как отполированный камушек. Он тащил зерно. Зерно было большое, круглое, приятно жёлтое, в два раза больше самого муравья. Он шёл задом наперёд, упираясь ногами, и тяжело дышал.

— Эй, — сказала она. — Ты не видел мой конец?

Муравей с неохотой остановился. Выпустил зерно. Выпрямился и пошевелил усиками.

— Ко-нец? — переспросил, вроде бы с удивлением, он. Голос у него был сухой и трескучий, как будто он говорил не ртом, а трением лапок.

— Да. Мой собственный. Я длинная. Очень длинная. И где-то там, за спиной, я должна кончаться. Но я не вижу где. А мне нужно это знать, это важно.

Муравей призадумался. Его усики быстро-быстро задвигались.

— У меня нет такого конца, — сказал он наконец. — Я часть. Мой конец там, где кончается муравейник. А муравейник не кончается. Он уходит далеко в землю. Под землёй же — ходы, ходы, ходы. В них живут мои сёстры, мои братья, моя мать-царица. Мы все — одно длинное тело. Мы не кончаемся.

Она слушала и не понимала. Как это — нет конца? Как это: «быть частью»? Вот она вот — вся тут. От усиков до того, что бессовестно прячется в траве. Вся принадлежит себе. Муравей был совсем странный.

— А если ты потеряешься? — спросила она. — Если уйдёшь далеко и не найдёшь дорогу обратно? Тогда ты станешь сам по себе… и конец появится, верно?

Муравей посмотрел на неё долгим битым на отражения взглядом. Его маленькие чёрные глаза ничего не выражали.

— Я не могу потеряться. Дорога пахнет. Я же всегда иду по запаху. Запах — это нить. Она держит меня крепко-накрепко. Даже если я упаду и не встану, запах приведёт других муравьёв к моему телу, и они отнесут меня в муравейник. Я всегда буду частью.

Вдруг он неожиданно засуетился, взвалил зерно обратно и потащил его дальше, пятясь и упираясь. Казалось, он тащил его намного быстрее. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за пушистым холмиком земли.

Ей стало завидно. Муравью не нужно было знать свои границы — за него это знал муравейник. А она была сама по себе. И границы её были только её заботой.

День сменился ночью. Потом снова днём. А она ползла и ползла. Иногда ей казалось, что она слышит, как там, сзади, шуршат по листьям её собственные ноги — те, самые дальние. Но обернуться и увидеть их не могла. Слишком длинная. Слишком много сегментов. Глаза у неё были маленькие, боковые, они видели только то, что рядом. А громоздкое тело уходило за горизонт её зрения, как уходит за поворот тропинка.

Лес же становился гуще, трава выше, тени глубже. Она ползла через заросли папоротника, чьи листья были растопырены в разные стороны. Причём каждый лист был усеян каплями — не росой, а какой-то липкой, сладковатой влагой. Она с большим удовольствием слизывала её с усиков и ползла дальше.

Она ползла через мох. Мох был мягкий, прохладный и непонятный. В нём прятались крошечные прозрачные существа, которые шумно прыгали при её приближении. Мох пах сыростью и временем. Казалось, он лежит здесь всегда и всегда будет лежать, впитывая туманы и дожди.

Она ползла через песок. Песок, хотя и пах знакомой яркостью, ей не нравился, он был горячий и неприятно сыпучий. Ноги проваливались в него, и каждый шаг давался с трудом. В нём даже ничего не росло, только редкие сухие травинки дрожали от дуновений ветра. Здесь было трудно ползти, но она ползла. Потому что ноги двигались.

Однажды, когда солнце стояло высоко и воздух дрожал от жары, она встретила Гусеницу.

Гусеница была на зависть пухлая, зелёная и в оранжевых крапинках. Она лежала на листе, смаковала его край и смотрела в пустоту. Глаз у неё было много! Буроватые, но при этом они блестели, как капельки смолы.

— Привет, — подала голос многоножка. — Ты случаем не видишь, где у меня конец?

Гусеница перестала грызть. Медленно, очень медленно повернула голову.

— Конец? — её голос был тягучий и сонный. — А зачем тебе?

— Чтобы знать, — сказала многоножка. — Если я пойму, какой я длины, я разберусь, в какую норку влезу, а в какую нет. Смогу спрятаться от опасности в узкой щели, и не поползу напрасно через открытое место. Смогу развернуться в тесном проходе, зная, сколько места мне нужно сзади. Всё ведь должно где-то кончаться. Лист кончается. Ветка тоже кончается. Камень…. и тот кончается. Я должна кончаться.

Гусеница хмыкнула. У гусениц нет губ, чтобы хмыкать, но у неё это как-то получилось — она сделала всем телом волну, от головы до хвоста, и обратно.

— А где ты начинаешься?

Многоножка задумалась. Голова. Голова — это начало. Там усики, там глаза, там рот. Но начинается ли она с головы? Может, она начинается с хвоста? Слепого, далёкого, молчаливого хвоста, который всё время прячется? Или с середины? Там, где гуще всего ног?

— Не знаю, — призналась она.

— Вот видишь, — протянула Гусеница. — Ты не знаешь, где начинаешься, не знаешь, где кончаешься. А ползёшь. Куда, кстати?

— Вперёд, — сказала многоножка. — Куда ещё ползти?

— Зачем?

Многоножка опять задумалась. Зачем она ползла? Сначала — просто так. Потом — потому что ноги двигались. А уж если ноги двигаются, то надо ползти, это всем известно. Если остановиться, что-то случится. Она не знала что, но чувствовала смутную тревогу. Может, она рассыплется на кусочки. Каждый кусочек уползёт в свою сторону, и она перестанет быть собой. Она не знала слова «страх». Но была уверена: останавливаться нельзя ни в коем случае.

— Я привыкла, — сказала она.

Гусеница снова хмыкнула всем телом.

— Я тоже, бывает, ползаю, — сказала она. — Но я знаю, зачем. Я ищу место. Тихое, неприметное и сухое. Там я завернусь в кокон и стану кем-то другим. У меня вырастут крылья, как у комарихи. Я буду пить сладкое из цветов и летать над всеми. А ты? Ты станешь кем-то другим?

Многоножка посмотрела на свои ноги. Рыжие, гнутые, с крохотными коготками. Вырастут ли у неё крылья? Неа, точно нет. Она чувствовала это всей своей длиной. Она всегда будет такой. Длинной, многоногой и ползущей.

— Не знаю, — соврала она.

— Глупая, — сказала Гусеница без злобы. — Знай тогда: твой конец всегда с тобой. Он там, где ты перестаёшь быть. Но ты никогда не перестаёшь быть, пока ползёшь. Вот он и убегает. Пока ты ползёшь, конца у тебя нет.

Собеседница откусила ещё кусочек листа и внезапно резко поползла куда-то влево, оставляя за собой влажный след, в котором отражалось небо. Многоножке подумалось, что Гусеница убегает от возможных уточнений.

Многоножка осталась сидеть на месте. Слова Гусеницы крутились в голове, как жуки в кроне. «Пока ты ползёшь, конца у тебя нет». Но как же тогда измерить себя? Как узнать, в какую щель лезть? Она даже не представляла.

С этими мыслями она поползла дальше.

День за днём. Ночь за ночью. Местность менялась. Лес поредел, и она выползла на край большого луга. Трава здесь была подозрительно высокая, густая, пахла мёдом и нагретой землёй. Над лугом висели облака — белые, кучные, они важно плыли по яркому и оставляли внизу свои бегущие тени. Когда тень накрывала её, становилось зябко и страшно, и она ускорялась, чтобы снова выйти на свет. Вокруг трещали злобные кузнечики, прыгали и мелькали быстрыми искрами. Она же всё ползла, и её собственное тело казалось ей бесконечным — как этот луг, как это небо.

Ноги потихоньку стирались. Подушечки на лапках потрескались. Коготки сломались о камни и выступающие корни. Она смотрела на свои ноги и думала: вот они кончаются. Каждая нога имеет свой кончик. Коготок — и всё. Дальше воздух. Почему же сама она не кончается так же просто?

Однажды утром, когда светило только встало и мир был розовым от зари, она встретила Улитку.

Улитка сидела на сером камне. Домик на её спине был замучен спиралью, жёлтый с коричневыми полосками. Она аккуратно вытягивала рожки и так же медленно их втягивала, будто думала одну очень длинную мысль.

— Здравствуй, — сказала многоножка. — Ты знаешь, как мне увидеть мой конец?

Улитка долго молчала. Так долго, что многоножка успела сосчитать все полоски на её домике. Потом Улитка вытянула рожки по-особенному далеко и сказала:

— А ты пробовала ползти назад?

Многоножка замерла. Ползти назад? Что-что, но вот этого она никогда не пробовала. Её ноги вроде бы вообще умели только вперёд. Волна всегда шла от головы к хвосту. Если попробовать наоборот, волна, возможно, собьётся, ноги запутаются, и она упадёт.

— Нет, — прошептала она. — Не пробовала.

— И не пробуй! — удивила Улитка. — Я пробовала. Когда искала свой домик. Думала, он где-то сзади, надо только повернуть. Ползла назад, путалась да падала. А дом всё время был на спине, представляешь? Я просто не знала.

Многоножка посмотрела на свою спину. Спина была знакомая: голая, сегментированная, жёлтая с чёрным. Никакого дома там не было.

— У меня нет дома, — вслух повторила она.

— Откуда ты знаешь? — засомневалась Улитка. — От начала до конца ты себя не видела. Может, твой конец — это и есть твой дом. Или твой дом где-то там, у хвоста? У домов это обычное дело, ты его ищешь-ищешь, а он всё время с тобой.

Повисла тишина. Вскоре домовладелица втянула рожки и замолчала надолго... может, навсегда.

Многоножка же поковыляла дальше. Слова Улитки застряли в ней, как заноза. «Может, твой конец — это и есть твой дом». Но как жить в том, чего не можешь найти? Как измерить то, что всё время прячется?

Она ползла и думала. Луг кончился, начался новый, уже довольно редкий, лес — берёзы и осины, белые стволы, чёрные отметины на коре, похожие на причудливые глаза. Под ногами шуршали невкусные листья, сухие и ломкие. Она ползла по ним, и они трескались с раздражающим хрустом.

Ноги её стали совсем стёртыми. Она хромала на каждую вторую. Коготки остались только на передних лапках, остальные были обломаны под корень. Она смотрела на них и думала: вот они кончаются. Сначала была целая нога, потом остался обрубок. А потом ведь и обрубка не станет.

И однажды, переползая через особенно острый сук, она почувствовала, как что-то сзади… отвалилось? Точно. И осталось лежать!

Она обернулась, насколько могла, и увидела на коре три своих сегмента. Они лежали отдельно, непривлекательно жёлтые с чёрным, и слабо шевелили ножками. Она смотрела на них, и до неё постепенно доходило: она стала короче.

Она поползла дальше. Хвост — тот самый, что всегда был далёким и невидимым, — наконец стал ближе. Она уже не чувствовала его как что-то чересчур далёкое. Он был тут, сразу за последним сегментом. Она обернулась — и увидела.

Хвост.

Самый обычный хвостик. Жёлтый, с чёрными крапинками, как и всё её тело. Только чуточку тоньше. Он заканчивался аккуратным закруглённым кончиком, и на нём тоже были крошечные ножки — две, кажется, или три. Они слабо шевелились, будто ещё не поняли, что их наконец увидели.

Она смотрела на него долго. Очень долго. Вот он какой. Вот где она кончается.

Теперь она знала. Теперь она могла бы измерить себя от усиков до этого кончика и точно сказать, в какую щель пролезет, а в какую нет...

Только вот щели ей уже были не нужны. Она устала. Ноги еле двигались. Она нашла то, что искала, но искать больше не было сил.

Бывшая многоножка свернулась кольцом. Теперь, когда она стала короче, хвост не прятался в глубине клубка, а лёг с краю, рядом с головой. Она могла его видеть. Могла даже коснуться усиками. Она, кстати, так и сделала — протянула усики и погладила свой собственный кончик. Он был тёплый, живой, настоящий. Он был Ею.

— Вот ты где, — сказала она заботливо.

Хвост привычно не ответил. Но ей показалось, что его ножки зашевелились чуть быстрее. Будто он услышал. Будто он ждал, что его наконец заметят. И вот!

Она закрыла глаза. Мир вокруг пах землёй, влажностью и яркостью. Он был большой. Очень большой. Гораздо больше, чем она. Теперь-то она знала, какого она размера. И могла говорить это с уверенностью.

Она лежала, свернувшись, и грелась. Ноги отдыхали. Хвостик лежал рядом, робкий и послушный. Иногда его ножки слабо вздрагивали во сне.

Она больше ничего не искала.





Прошло много времени. На том месте, где она лежала, осталась только высохшая шкурка — короткая, коричневая, похожая на обрывок старого шнурка. Ветер бессовестно сдул её в угол, под корень старого пня, и там она лежала, впитывая сырость и тишину.

Однажды к этому пню пришёл конопатый мальчик. Он нёс в руке что-то круглое, завёрнутое в яркую шуршащую бумагу. Он развернул бумагу, съел то, что было внутри — сладкое, тёмное, пахнущее чем-то чужим и приятным, — а бумагу бросил на землю. Бумага упала рядом со шкуркой, зашуршала, зашевелилась от потоков воздуха, будто живая.

— Ма, смотри, — хихикнул мальчик. — Чей-то шнурок.

Рядом стояла женщина. Она наклонилась, посмотрела. Нос её по-детски сморщился.

— Фу, — сказала она и резко отодвинулась. — Это не шнурок. Многоножка какая-то. Вернее, её старая кожа. Мерзость какая! Выросла и сбросила.

— А где сама? — брезгливо уточнил мальчик, присматриваясь к тому, что под ногами.

— Уползла похоже, — женщина пожала плечами, всё ещё кривя губы. — Может, в траве сидит. Может, под землёй. Их много, гадов этих. Они ж везде.

Мальчик внезапно наклонился и потрогал шкурку пальцем. Она в ответ рассыпалась в пыль, лёгкую и сухую, как прошлогодние листья. Женщина отдёрнула парнишку за руку.

— Не трогай эту грязь! Пойдём.

Так они и ушли. Обёртка же осталась лежать, шелестеть на ветру, переливаться яркими красками. А в пыли, оставшейся от шкурки, пряталось что-то крошечное, круглое, белое, размером с песчинку. Оно лежало, вжавшись в тёплую землю, и ждало.

Внутри него спала та, кто ещё не знала, где у неё конец. Которая не знала, что будет длинной. Не знала, что будет искать. Не знала, что однажды обернётся и увидит. Она просто спала, свернувшись в горошину, и видела сны о тёплой земле, о зелёной траве, о бесконечных дорогах, по которым поползут её сто ног. А как иначе?..

А сны у неё были ух какие длинные! Очень длинные. Может, длиннее самой земли. И во сне она уже чувствовала там, далеко сзади, смутное, родное шевеление — часть себя, которую ещё не представляла. Оно жаждало её пробуждения, чтобы снова отправиться в путь.