О природе зла

– Вы извините, конечно, за прямоту, святой отец, – Жан Лаврент и сам понимал, что не имеет права заговаривать о подобном, но жгло изнутри безнадёжностью и даже каким-то досадным разочарованием! К тому же следовало предупредить этого человека о том, куда и к кому он идёт, – извините, но я думаю, что вы ему нужны в последнюю очередь.
– Жан, напоминаю тебе держаться прямых обязанностей! – рыкнул господин Итен, даже не собираясь сдерживаться, в конце концов, это был его подчинённый, и в его тюрьме он нёс свою службу, так почему это следовало выбирать слова?
Жан не сделал попытки спорить. Он выполнил свою часть долга, совесть его успокоилась. Он знал о чём говорит. Это он стоял на страже у камеры самого страшного и опасного преступника в их тихом городке, это он был свидетелем его бессонницы и бессвязных, явно колдовских речей, это он, на минуточку, стал одним из тех, кто вообще-то схватил само зло, и…
– Пошёл вон! – легко распорядился господин Итен и Жана как ветром сдуло, словно он только этого и ждал. – Отец Лоренцо, вы извините его, молодость да глупость.
Заговорив со священником, Итен стал заметно вежливее и тон его сделался даже заискивающим. Ещё бы! Отец Лоренцо был послан Святым Городом, когда до него дошли слухи о том, кого именно поймали и наконец-то осудят!
– Он ничем не оскорбил и не потревожил меня, – заверил Лоренцо, – итак, где же?..
– Сюда, – поспешил Итен.
Уже через мгновение полумрак коридора был прохвачен на двое мощными факелами, которые торопливо разожгли по приказу господина Итена, распорядителя и властителя этой тюрьмы.
Жалко и болезненно выглядел и коридор её, и камеры. Откровенно говоря, в этом маленьком городке, про который отец Лоренцо и до вызова не знал, не знали настоящего зла. В этой тюрьме содержались попрошайки, уличные девки да пьянь. Иной раз сюда запихивали цыган. Об условиях камер не заботились, крыши не прокладывали, стены не просушивали – тут можно было без труда увидеть и ржавчину, и плесень, и грозные подтёки на стенах… в дождливую и холодную погоду тут, наверняка, было настоящее болото, но сейчас, на счастье отца Лоренцо, была весна.
– Вон он! – радостно сообщил господин Итен, ткнув пальцев в сторону единственной занятой камеры. Конечно, в дни редкой славы, никогда не заходившей в этот городок, глупо было бы арестовывать и набивать камеру даже привычным сбродом. Теперь вся тюрьма кипела и жила лишь одним узником. Узником, которого должны были повесить на площади.
Узник же даже не шевельнулся. Он уже привык к тому, что на него за время заточения пришли поглазеть все, кто только мог ходить. Даже те, кто боялся его, боялся одного его имени – и то, робея, заглядывали, чтоб переговориться меж собою и обсудить на сотый раз, что от кого-кого, а от Клода Штумпа, тихого, вообще-то человека, колдовства и злодейства не ожидали!
– Вы не оставите нас, господин Итен? – спросил отец Лоренцо, – мне нужно поговорить с ним.
Итен явно не горел желанием оставлять священника один на один с бесценным пленником. Ревностное чувство жгло его, он опасался, что Святой Город заберёт его и всё – пропала слава! – но как поспоришь?
– Ну… только не слушайте его уж очень, святой отец. И если что – зовите, я сам буду здесь, неподалёку.
Разумеется, Итену очень хотелось узнать, о чём именно будет говорить священник с прокажённым и проклятым человеком.
– Благодарю вас, – спокойно улыбнулся отец Лоренцо.
Когда Итен с парой служивых скрылся за поворотом, даже не удосужившись прикрыть тень своего ближнего присутствия, выданную факелами, отец Лоренцо позвал узника:
– Вы Клод Штумп?
Узник слабо шевельнулся. Необычность визита уже была ясна ему. Он прохрипел:
– Да.
– Не могли бы выйти на свет? – попросил священник. – Я отец Лоренцо, я послан Святым Городом и я должен подготовить доклад о том, что тут происходило. Я буду очень благодарен вам, если вы избавите меня от необходимости применять силу.
Узник хрипло засмеялся.
– Доклад? Говорите всем то, что все, и дело сделано. Скажите, что Клод Штумп занимался магией с самого детства! Скажите, что каждое полнолуние он оборачивается волком. Скажите, что он сожрал четырнадцать взрослых людей и двух детей, и полакомился их мозгами…
– И всё же, я прошу вас выйти на свет, – повторил отец Лоренцо. Всё, что перечислял ему сейчас Клод, он уже слышал по сто раз от времени своего прибытия. Его интересовали собственные наблюдения, необходимые Святому Городу. Хронологию событий он знал и без Клода и сплетен.
Дело было простым и от того, наверное, ещё ужаснее.
Отец Лоренцо с недавних пор придерживался мнения, что рано или поздно в любом маленьком городке происходит нечто такое, что просто так не объяснишь и не забудешь. Пришла пора и этого, неизвестного отцу Лоренцо прежде.
Началось всё со скота. Вернее, с того, что кто-то мощный и яростный пожирал овец, свиней и кур. Не делил ничего, не отдавал предпочтений, рвал всё, до чего мог дотянуться. Дело обычное – волк или медведь, вернее всего – вот и всё расследование!
Но заговорили о колдовстве, когда один из жителей городка увидел того самого зверя. По его словам, зверь имел необыкновенный рост, в один прыжок перемахнул через половину улицу и в два прыжка добрался до лесной чащи. Шерсть имел густую, вздыбленную, а глаза горели колдовским огнём!
– Иду, – отозвался Клод. Он и в самом деле пошёл, правда, очень странно, изгибаясь и явно страдая от каждого движения. Его тело было изрядно покалечено и даже лохмотья, жалкие тряпки, прикрывавшие тело, не могли укрыть истинного положения дел от внимательного взгляда отца Лоренцо.
Этого человека били. Били не ради мести и не ради гнева. Вернее, не только из-за этого, но ещё и из-за страха. И ещё, похоже, чтобы выбить всё, что следовало сказать и в чём признаться.
– Держитесь за прутья, – посоветовал Лоренцо, – и покажите мне лицо.
У Святого Города свои методы. Святой Город подготовил в своих стенах десятки воинов с нечистью и изучил множество злодейских и демонических сил, вывел признаки. Касалось то и колдовства, позволявшего человеку становится зверем. Колдовство такого рода в принципе было явлением редким и, по сведениям Святого Города, передающегося только для небольших животных – в основном кошек. Магия имеет свои законы и свои пределы, а кошки легче сохраняли в сохранности и людскую душу, и память, и разум. Почему кошки – никто не знал, но проверяли, конечно, всё, до чего могли дотянуться. Другой вариант обращения в зверя – это проклятие, связанное с лунными циклами. Но и это проклятие несёт след на руках, в лице подозреваемого и в глазах. Не говоря уже про то, что человек, поражённый таким проклятием, ведёт себя так, что заранее выделяется из числа людей – он пренебрегает собственной гигиеной, но зато замечает дурной запах у других, отказывается от привычной пищи, совершенно не выносит соли, становится вспыльчивым и резким, легко бросается в драки, и так далее…
Но все в один голос говорили, что Клод был тихим и никто на него не мог подумать. Отсутствовали и привычные следы-отметины, которые можно было бы завернуть под проклятие.
У Святого Города свои методы, а у маленького напуганного городка – свои. А городок был напуган, и испуг превратился в настоящий ужас, когда вслед за скотом последовали люди. Они были не просто разорваны, они были объедены. И это уже не вязалось с тем, что было привычно для волка и простого зверя. С новой силой заговорили о колдовстве, с новой энергией стали патрулировать улицы – хоть своими силами, но держать оборону! И что хуже – стали подозревать друг друга.
– Благодарю вас, – сказал отец Лоренцо, – можете сесть так как вам удобно или лечь.
– Не могу лежать, – ответил Клод.
Отец Лоренцо не спорил. Он знал как это бывает. Кто-то оказался не в том месте, кто-то увидел кого-то не в то время, а кто-то просто точил на кого-то зуб…
– Почему подозрения пали на вас? – спросил отец Лоренцо.
– Потому что я сделал это! – Клод ответил легко, но сам ответ дался ему неприятной болью и в его горле что-то забулькало. Впрочем, разгадка была простой, Итен, провожая Лоренцо, хвастливо сообщил, что узника тут держат на голоде, чтоб ослабел и никому не нанёс вреда.
Отец Лоренцо мог бы сказать, что вообще-то того, кто обвиняется в колдовстве и обращениях в зверя, не следует дразнить и доводить до отчаяния, ведь истощённый организм соберёт все силы и всю злость для последнего, пусть бы и смертельного удара, но не стал. Уже тогда он чувствовал, что это не то, что нужно Святому Городу.
Это чей-то страх или личные разборки, но не то, что ищет Святой Город.
– Вам хватило сил и наглости оболгать себя, но вы делаете это неубедительно. Я уже говорил, что хочу обойтись милосердием, но ваше упорство предлагает мне сменить путь милосердия на путь, который мне не нравится. Кого вы защищаете, Клод?
У Святого Города свои методы борьбы со злом – многоликим и страшным в этом своём многообличии.
Клод колебался недолго. Угроза пыток не пугала его, его пугали слова о защите. Ему было кого защищать.
– Моя дочь красивая девушка, – сказал он тихо. Лоренцо был близко к нему и потому только смог разобрать, – очень красивая. Она собиралась замуж… но она не успела вплести в свои волосы ленты. Её жених был съеден.
Надо полагать, что зверем…
– А она ведь думала, что уже ничего не помешает её счастью. Я всегда берёг её, но она была уверена.
Ничто не ново в этом мире. Клод замолчал, пытаясь справиться с собой, с теми тревогами и болью, до которой никому не было дела. Отец Лоренцо пришёл на помощь:
– Она носила ребёнка, не так ли?
– Да.
– И если бы кто-то узнал, что это так… что ж, всё понятно, – отец Лоренцо вздохнул против воли. Всё повторялось с той или иной незаметной разницей. Молодость и пылкость становилась видна и несла за собой последствия.
– Я не мог допустить, – прохрипел Клод, в нём не было ни ярости, ни надежды, одна безысходность, – не мог допустить, чтобы в неё тыкали пальцем!
– Как это связано с арестом?
– Ганне говорила, что в запрудье есть трава… она помогает.
Что ж, теперь всё ясно. Отец Лоренцо спросил только:
– Вы не отправили за нею дочь и пошли сами?
– Зверь ходит. Да и все знают о траве в запрудье, все бы поняли.
Ну вот и встало всё на свои места. Народ, пойманный в сети ужаса, подозревал соседа, друга, отца и мать в ужасах, творимых неизвестным зверем и кто-то увидел, как скромный Клод пошёл в лес…
– Пошли, конечно, ночью? – с обречением спросил Лоренцо. – Чтобы никто не видел и не задавал вопросов?
Клод промычал что-то согласное.
Итак, Клод пошёл в лес, в ночи, и тут кто-то вспомнил, что одна из жертв – это несостоявшийся муж его дочери. Конечно, в маленьком городке все как-то связаны с кем-то, в том числе, и с жертвами, но именно дочь Клода собиралась замуж и не вышла. Может быть всплыла какая-то фраза недовольства готовящимся союзом или что-то похожее на недовольство – отец Лоренцо по опыту знал, что по отдельности каждый человек разумен, но толпа – это страшное явление, особенно – напуганная толпа. И в испуге толпа легко подгоняет факты под удобную, уже готовую правду. Кто-то что-то сказал, кто-то что-то вспомнил, а третий додумал, а четвёртый поделился мнением, и вот уже они вооружены…
Отрекайся или нет – толпе противостоять сложно. Когда же выбиты показания – невозможно вовсе. В этом тоже многоликость зла – в ужасе, в страхе, которые отнимают способность мыслить и задаться простым вопросом: почему раньше-то не было нападений?
Клод ведь жил тут всю жизнь!
Это нежелание размышлять и сопротивляться, это нежелание слушать и слышать – это всего лишь зло, но не Святому Городу с ним бороться. Не тот облик.
– Они повесят меня, – сказал Клод. Он знал, что его судьба решена. Каждый посетитель уже пообещал ему виселицу. Жан Лаврент и вовсе посетовал, что повесить можно только раз – он сам потерял сестру в этих зверствах.
– Повесят, – согласился отец Лоренцо, – единственное, что я могу вам предложить – это исповедь. Настоящую исповедь.
– Настоящая мне не поможет защитить дочь.
По крайней мере, этот человек имеет шанс защититься. Слабый, призрачный шанс, на который не клюнет никто, но всё же шанс. И мне он рассказал правду, следуя как раз за этим шансом, потому что умирать в бесчестии и проклятиях ему страшно.
Но это его выбор. Он не продиктован злом и отец Лоренцо не мог ничем помочь.
– Тогда могу посоветовать вам только одно – уходите без гнева, держите имя дочери всё время, помните, почему пошли на это, – сказал отец Лоренцо.
– Без гнева? – взревел Клод и захохотал. Это было его ошибкой. Господин Итен, дежуривший тут же, конечно, услышал и поспешил отреагировать.
Ударив с размаху слабые побелевшие пальцы, цепляющиеся за решётку и жизнь, господин Итен мрачно заметил:
– Должно быть щенок был прав… вы в порядке, святой отец?
– В полном, – заверил священник. Для Святого Города тут не было интереса, доклад ожидался обычным, даже скучным – такого хватало в малых городках, редко находил настоящий успех верных борцов с многообличным злом.
***
– Он не виноват, – будничным тоном сообщил отец Лоренцо, расположившись в кресле напротив господина Итена. Долг есть долг. Многообличное зло, переходящее в людскую природу, не дало бы даже в самых смелых грёзах свободы для Клода. Но были обязательства. Отец Лоренцо знал, что это не поможет, и всё же сообщил об этом Итену.
– Святой отец, – господин Итен от разочарования даже побелел, – вы зря пошли к колдуну в одиночку, он и вас запутал!
– Моя вера и мои навыки позволяют мне сопротивляться колдовству, – возразил отец Лоренцо, – если оно есть. Тут его нет. Было стечение обстоятельств, людская глупость и ужас. А дальше вы пытали его и запугивали.
Глаза господина Итена сузились. Он смотрел на священника с тем гневом, с каким мог бы прицениваться – убить его или нет? Убивать представителя Святого Города было бы ещё большей глупостью, чем попытаться спасти Клода Штумпа. Да заикнись он об этом на площади – его самого вздёрнут рядом!
Это при условии, что Клод Штумп действительно не виноват, а господин Итен был уверен – честный человек даже под пытками останется честным, к тому же – он же признался? И видели его в запрудье, да ещё и ночью! Честные люди так не шатаются!
– Вы обвиняете меня… – господин Итен с трудом подбирал слова, прекрасно понимая, что конфликт со Святым Городом он не потянет, но всё же – как стерпеть такое оскорбление?
– Я вас не обвиняю, – успокоил отец Лоренцо, – я беру на себя этот ваш грех, потому что вы слишком трусливы, чтобы что-то сделать. Сам же я не воитель. Даже вы сочли меня околдованным, а не разумным. Между тем, задавался ли кто-то из вас вопросом такого рода, как: почему раньше никто не нападал на людей? Клод живёт здесь всю жизнь. Разве не логичнее было сначала приглядеться к приезжим и к тем, кто прибился к вам не так давно? Может быть, это кто-то из них. И тогда уже – магия и проклятие. А может быть, это и правда редкая форма хищника, не имеющая ничего общего с колдовством… волки бывают разные, мой друг. Но сделали ли вы хоть одну вылазку в лес? Связались ли с соседними деревнями? Вдруг у них происходило что-то похожее? Нет, вы нашли ответ так быстро, как вам продиктовал страх, и успокоились, вырвав признание. На этом прощаюсь…
Отец Лоренцо поднялся из кресла. Ему нужно было возвращаться в Святой Город. Он сообщил то, что считал нужным сообщить, что диктовал ему долг, и оставил господина Итена перед выбором, хотя и знал, конечно, что тот выберет. Природа зла многолика, и трусость часто диктует его волю. Но он и правда не воитель и потому отступал, чтобы сообщить, что эта история – пустышка. Толпа смяла все следы. Зверь мог уйти, а колдун затаиться. Если продолжится – надо отправлять охотников Святого Города, а пока расследовать тут нечего.
– Он колдун! – жалко пискнул господин Итен вслед. – Он просто заморочил вам голову, но мы разберемся… разобрались. И он ответит за свои грехи. И дочка его тоже.
– Дочка? – переспросил отец Лоренцо. – Она обвиняется? Но в чём?
– Пособник, – отрывисто ответил господин Итен, – но это уже не ваше дело, святой отец. Для её исповеди у нас есть свой священник.
– Не сомневаюсь, – кивнул отец Лоренцо.
Вот как! Все жертвы Клода оказались напрасными. Отец Лоренцо попытался отыскать в себе удивление, но не нашёл. Видел он много раз похожее и потому понимал почему её арестовали. Если она молода и красива, если её отец обвиняется в страшном преступлении… да, бедняжки из числа девиц редко остаются в живых. Им не дадут жизни даже если не будут судить.
А судить, чтоб усилить вину, всегда легко. И никакая правда уже не поможет. Это тоже природа зла, но не Святому Городу и не отцу Лоренцо с ней бороться. Они сражаются с тем злом, которое калечит людей, приходя из демонического мира. Зло, которое плодится в зависти, в страхе, в ужасе и в желании свести личные счёты – это людское зло и бороться с ним людям.
– Я же говорил, ему не нужна ваша помощь! – Жан Лаврент торжествовал. Ему было отрадно видеть свою правоту. Вообще, с той поры, как он сыграл решающую роль в обнаружении и задержании Клода, с ним считались и уважали чуть больше. Ну, за исключением господина Итена, который не мог смириться с тем, что какой-то там щенок обошёл его. – Я говорил, что ему не нужен священник!
Жан Лаврент стоял среди жителей, явно рассказывая о поведении Клода, измученного бессонницей, бессвязностью и нелепостью произошедшего. Жан Лаврент развлекал публику историями, и это было очередным людским злом, против которого был бессилен отец Лоренцо и Святой Город.
Увидев священника, Жан не мог отказать себе в удовольствии напомнить о себе.
– Высший суд примет справедливее, – сказал отец Лоренцо спокойно, – а обвинение, основанное на признании узника, есть варварский метод, и не больше, и да помогут вам небеса и все ангелы, если вы ошиблись в виновнике.
Он не стал дожидаться ответа и пошёл дальше. Впереди было много работы, много сигналов и ещё нужно было доложить в Святом Городе о том, что то самое зло, против которого и стоял Святой Город, снова не было обнаружено, и было лишь зло людское, против которого они бессильны, и против которого нет войн.