Голос ветра

Из всех времён года Ильма больше других не любила весну. И странно было даже ей, само чудно – как же так? Отступает холод, протяжная метель уходит, злая, что не удалось до конца жизнь усыпить, и трескается лёд на озёрах, и те, запертые прежде как в могилах, проступают, понемногу восстают из зимнего сна. Не люби она зиму – её б никто не укорил. Холодно, темно, да и страшно. В голодный год волчьи стаи собьются, а в темноте, когда и тропы не разглядишь – встретиться с голодным зверем значит верную смерть. В год же урожайный всё одно – туго. Дров нужно больше, дальше за ними приходится ходить, да и рыба вся – нырк – вниз – не блудоумка, хоть и рыба всего-то! Словом, рыбалить тоже приходится тяжко. А зверя охотой шибко не постреляешь по зиме.
Так и живётся запасами трудолюбивых дней осенных да летних. Что заготовили, чего засолили – на то и весь счёт будет, а остальное по домерку, по добавку – как боги рассудят!
Но Ильма  с детства зиму сносила легко. Не пугали её ни шубы, ни платы тяглые, в которые закутывали её родители, а после и она сама, да так тепло укутывали, что и шагу ступить нельзя, а стоять тоже горько! Простоишь – пробьёт жаром, а холод коварен, тут же за горло схватит, зазнобит и лихая пришла. Добро, если оклемаешься! И голоднее становится. От холода в животе как бы опустевает, да не в добро как будто – евши или не евши, а пустеешь быстро!
Но Ильму и это не страшило, и волчий вой не пугал, и холод, что порою худые дома так сковывал, что поутру мёртвых хозяев, синих-синих, бездыханный находили.
Поняли бы Ильму и тогда бы, когда она б сказала, что не любит лета! Тут, конечно, понятие больше бы у молодёжи было, но и тот кто стар – верно помнил, что в годы светлые, смешливые, когда погулять хочется, да у костра посидеть, да в воде порезвиться досадно бывает на поле стоять, потом обливаясь, или же по лесам бродить – запасы к зиме да на день грядущий собирая. Мошка, жара, духота, за день, бывает, не продохнёшь, а поутру опять – да то же дело. И вроде бы и отлынивать не станешь – для себя ж стараешься! – для дня своего да для зимы грядущей, а всё ж досадует!
Особенно досадовать можно, когда, к примеру, дочь наместника – Агне – свободная сидит. Наместник власть свою не упустит, да и без того услужить ему многие рады, надеются, что зимою, да если придёт час недобрый, не оставит наместник, вспомнит дела былые!
Оно-то может и не оставит, да только краюшку труда своего положить придётся… Агне же от того свободнее многих.
Но к труду была привычна Ильма, да такая привычная, что даже Агне не завидовала никогда. Даже напротив – как в насмешку –сочувствовала ей. И словом не могла сказать, и умом не могла выхватить причину такого сочувствия, а гляди ж, не девалось сочувствие! Что-то было такое во всём этом укладе, да ловилось что-то во взгляде Агне, и щемило в груди…
Не было причины для злости летней у Ильме!
Это же и про осенные дни можно сказать. Труда больше, да всё он как лихорадочнее идёт, всё надо успеть, и урожай, и дом утеплить, и одежду справить, и запастись, и ещё чего-то…
Суетно! Да и зима совсем уж на пороге, считай, что из-за угла заглядывает, и дни темнее, и солнце ниже, облака всё тяжелеют, вот-вот упадут! Не падают, несчастные, висят грозовым знамением, седым стягом зимы.
Ждут!
И дождит без всякого отдыха, а бросать труды нельзя – дальше холодами по ночи прихватывать станет. Терпи, чего уж…
Но Ильма и это сносила без всякой брани, даже той, что в мыслях звучит, а на языке как сползает, ненужная. Сносила Ильма и осень, и лето, и зиму даже, а вот весну не любила. Даром, что солнце вставало всё выше и всё отчётливее проступали деревья в весенней дымке, и сходили льды, и оживали птицы…
Приходил со всем этим и ветер… особенный ветер, которого Ильма боялась. Нет, он вроде бы и холодным-то не был, ну разве же не холоднее зимы ему быть? А вот всё же – что-то было в нём жуткое, и трепал ветер тот волосы, и легко кружил ткани её рубахи и сарафана, и бесновался меж пальцев, не то звал куда, не то говорить хотел.
Казалась Ильме с самого детства, что ветер как бы играет с нею, с нею одной, да что хуже – за нею подглядывает! Куда она – туда и он. Ни на шаг!
И весною ветер бесновался в самую силу.
Старая Айла ей в детстве ещё сказала такое:
– Ветер как ветер, он служит богам куда отправят его, там и кружит.
Не была может и старой Айла, а всё ж ослабелая была. От этого и за детьми смотрела, кто-то же должен? Да и как оно – без пользы жить?
Ей и поведала Ильма о весеннем ветре.
– так значит, боги его за мной отправили? – не понимала Ильма, не знавшая, что понять это как истину и принять её как высшее что-то, неведомое, ей не удастся и за все свои годы. Самое простое будет – позабыть для всех о ветре, да ещё лучше – не говорить никому, не помогут.
– Боги, – отвечала Айла, – каждый человек им нужен на что-то.
– И я? – тогда не верилось, да и сейчас Ильме не верилось, ведь она – маленькая девочка тогда и обычная женщина сегодня. Что богам нужно? Живёт, семью имеет, в лачуге чисто и тепло, зиму прожили – богам слава!
А может быть Ильма ещё в детстве сошла с ума?
Но нет же! Она же чувствует, ясно чувствует, как сейчас, скобля доски пола, что гуляет по комнате ветер, да не такой, как принять было б можно, а такой, какой следует за нею шаг в шаг. Она к скамье – он за нею, она к двери – он тут как тут, и следит как бы кто-то, следит!
Годы прошли уже многие, а Ильма всё держится, всё привыкает, только весну не любит в молчании, про себя, всё равно же не расскажешь каждому в чём тут дело. Да и кому тут рассказать, когда для себя-то самой неясное что-то?
Убеждала старая Айла:
– Как час будет недобрый, как покажется тебе что-то злое, так ты про себя обращайся к богам. Они предков наших защитили, стало быть, и нам помогут.
В детстве верила Ильма, а сейчас, в зрелости, уж по привычке, ощутив за собою движение, да знакомое присутствие взгляда, про себя подумала о предках, что в славных чертогах наблюдают за нею, да на защиту от всякого зла встанут без промедления, да защитят разум её и мысли от злого помысла, да уберегут от нескончаемого холода мира, и не дадут пропасть в зиме, да…
***
– Да защитят они от дурных мыслей, да не дадут пропасть крови моей…
Молитвы, пусть и мысленные, звучали яростно. Она слишком громко думала, слишком много душевных сил вкладывала в свои мысли и если б у меня было тело, она запросто могла нанести бы мне вред. Но тела у меня нет давно, а общей формы не было и вовсе никогда.
Зато было любопытство и жуткое желание делать всё так, как полагается. У нас многие обходятся лишь поверхностным наблюдением, но я ценю каждую будущую жизнь, и каждое моё возвращение должно быть продумано до мелочей.
А для этого надо готовиться, надо наблюдать, потом, выбрав того, кто подходит и годится, а проще говоря – нравится – поменять с собою.
В мире смерти всегда должно быть одинаковое количество душ. Но при этом и в мире жизни тоже. Но одна и та же душа не может жить постоянно, она должна возвращаться в смерть, чтобы собрать силы для жизни, а потом уже вернуться, наблюдать долго-долго, чтобы понять, как изменилась жизнь и вспомнить, что значит её хрупкость, и уже потом вынудить или выпросить обмена.
Я не из тех, кто придумывал закон равновесия. Я не из тех, кто придумывал обмен в равнодушии – обман ли, уговор, жалость? Неважно!
Я вообще ни из кого. Я мёртв и теперь получил право снова пожить. Но для этого надо сделать две вещи – вспомнить что значит быть живым, начиная от необходимости спать и есть, заканчивая необходимостью быть настороже, и вторая – обменять смерть на жизнь.
Конечно, можно дождаться смерти естественной, как делают многие, но я не хочу. Я не люблю потом в очереди доказывать, что имею право быть первым. Я хочу получать гарантию возврата, а для того – никто не должен претендовать на душу, кроме меня и никто не должен дожидаться её естественной смерти.
Многие из нас, мёртвых, совершают ошибки, снова становясь живыми. Они забывают есть или спать, ведут себя странно – это всё от того, что они не наблюдают за живыми, не готовятся, а делают всё в спешке, в надежде на то, что обойдётся.
А оно никогда не обойдётся. Надо выжидать. Выжидать, даже если зудит во всём незримом для людского глаза теле. Выжидать и наблюдать, увиваясь у плеч и стоп человека каждый раз, когда только можно быть особенно незаметным…
Люди сложнее, чем кажутся. Они всегда уязвимы по-разному. И к каждому нужно вырабатывать свой подход. И потому – нужно наблюдать, не навязываться, не пугать, не проступать, а наблюдать.
Ожидание – это то, что всегда трудно, но я справляюсь. Я всегда справлялся с тем, чтобы терпеть и ждать нужного часа. И ещё я всегда справлялся с гордыней. Мёртвым из молодняка, что только ушли и не знают ещё долгих дней серого блуждания в мире смерти, подавай возвращения в цари да в рыцари, на худой конец – в громкогласные поэты.
Но там всегда большой спор.
А я всегда выбираю слабых. Тех, на кого не посмотрят. Обычных редко меняют насильно, чаще ждут, когда они сами закончатся и стоят в очереди. А я выбираю обмен. Смертные и мёртвые всегда могут выбирать – это ложь, что выбор умирает с телом.
Я выбрал Ильму. Я выбрал её весной, когда она родилась и собираюсь тянуть её до весны, когда она умрёт  и будет заменена на меня в мире живых, а её душа – душа простая, открытая, уязвимая, не знающая прежде такого зла, как я – уйдёт на моё место.
Наблюдаю за Ильмой уже много лет и моё терпение уже давно предаёт меня. Она даже чует меня, но кому ей жаловаться? Я не делаю ей никакого вреда. Я просто наблюдаю – мёртвым можно наблюдать, это ещё одна ложь, что зрение умирает с телом.
Я наблюдаю за Ильмой и мне не помогут ей молитвы. Я спою ей свою песню, свой напев мёртвых, который не слышен живым. И она сделает свой выбор, ведь это очередная ложь, что пути людей начертаны богами – богам давно плевать на живых.
– И защитят они дом мой, имя моё, память мою…
Они не защитят даже себя, Ильма, но ты сама об этом… нет, не узнаешь. Твоя душа давно это знает, ведь души ограничены по сути в количестве. Ты об этом вспомнишь, когда совсем устанешь от серого мира смерти, ведь это правда – краски дарованы миру живых.
***
– La mort survient sans bruit,
On ne la voit pas dans la nuit.
Ce sera comme une cage,
On ne peut tourner la page...
On voudrait oublier, mais -
Tous reviendront…
Я мешаю напевы одной из прошлых жизней со своими желаниями. Время пришло, и даже для мёртвых оно кое-что иной раз и значит. Значит тени бескрылой смерти, что приходит без шума, и пусть тени те нельзя разглядеть. Они станут клетью для Ильмы, потому что та не умеет сопротивляться и полагается на богов. Для людей живых – это удобно, они забывают, вернувшись из мёртвых, что богов нет в смерти.
Они хотят забыть и перевернуть страницы прошлых жизней, и это им удаётся, но однажды всё возвращается.
– Вставай, Ильма! – зову я её голосом ветра. Он воет для всех, но только Ильма слышит слова. Мои слова и мой зов. То, куда я её веду. То, во имя чего я её обменяю. Мне не жаль её души. Мне жаль моей. Я тоже хочу жить.
Я не виноват, что число душ в мире живых и в мире мёртвых должно быть постоянным.
Я не виноват в том, что не умею толкаться в очереди и быть подлизой, на подхвате у мех и каждого, лишь бы пробиться к жизни.
Я не виноват в том, что восстанавливаю свою справедливость там, где у меня её отняли. Она пожила. Её душа – чем её душа лучше моей? Почему она заслужила жизнь в мире смертных, а я прозябаю в серости, где нет ни красок, ни звуков, ни смыслов?
–  La mort survient sans bruit,
On ne la voit pas dans la nuit.
моя песня тебе, Ильма. Вставай, сделай что-то, что вплетается в волю моего голоса. Я отдаю тебе все силы, я должен победить. Я наблюдал за тобой и знаю, что ты не готова к борьбе и к сопротивлению. Богов нет, они не смотрят за тобой. Есть только я и мне нужна твоя душа.
– Ce sera comme une cage,
On ne peut tourner la page...
Я мёртв, Ильма, но я хочу вернуться. Мой черёд! Ты слаба. Ты не готова бороться и не готова, как я, наблюдать годами. А это жертва. Это навык. Это то, что обретаешь, когда устаёшь от серого цвета мира.
– On voudrait oublier, mais -
Tous reviendront…
Всё вернется. Всё будет снова. И ты однажды обыграешь кого-то, ты научишься, вернее – вспомнишь, но пока – дай мне пожить! Мне!
***
Дурной сон приснился Ильме – как будто хочет она идти по светлой дороге, а дорога вдруг темнит, и кажется, что та тропа, с которой она сошла – та и есть светлее, а здесь же, по тёмной пойдя, Ильма себя обманула.
Дурной сон. А сны – это знак богов. Так старая Айла говорила и всегда старухи сны толковали, обстоятельно, долго, по сезону считали, да по луне! Ильма так не умела, но загадала себе – нужно обязательно заглянуть к умелкам, дурной сон может бедою общей оказаться.
Задумавшись так, Ильма и не сразу поняла, что её разбудил вовсе не сон. Предрассветье пласталось за окном, серело за окном, но до рассвета было не меньше часа. Ночь уползала в угол как уродливый паук, а Ильма  поняла, что разбудил её холодный ветер.
Он гулял вокруг её лица, точно добрался, преследователь, до добычи, и волосы её перебирал, и кажется даже подвывал. Слова только были неясными, но звучали тоскливо-тоскливо.
Ильме захотелось закрыть голову руками и не слушать. Весенний ветер всегда был прилипчив к ней, но в это утро особенно. До того он не наглел так, чтобы к кровати прокрасться, да к изголовью, да впиться в сон её самим взором.
Мысли привычно обратились к светлым мольбам, что должны были услышать боги, услышать, да отозваться на зов её! Ведь так поступают они с теми, кто не повинен, кто верует и страдает?
Старики говорили что да, что боги не оставляют тех, кто истинно верует.
– Не услышат они. Не нужна ты им. Никому не нужна, – шелестел на все лады ветер и его тихий, едва различимый шёпот одолевал все горячие мысли. Оказывается, ледяному голосу мира смерти нельзя сопротивляться.
Ильма билась долго… ещё дольше она вымаливала у богов своё право на жизнь. Но безучастны были к ней боги, беспощаден был баланс живых и мёртвых, разрешался обман и обмен и силён был зов того, кто наблюдал и ждал слишком долго и сплетал свой голос с ветром, чтобы не отступать ни на шаг, и выжидал, выжидал, зная, что дождётся, веруя, что это справедливо и правильно, что заслужить нужно жизнь, да и во много чего верят души, хоть живых, а хоть и мёртвых.
Светало уже, заворочалось всё в доме, когда испитая чужим вмешательством, слабая, разуверенная, оставленная Ильма вышла из дома шатаясь, отправляясь в последнюю дорогу. Тело её не было нужно. Нужна была смерть, а лучше – сразу преступление против души, чтобы и шанса не было ей сразу вернуться, чтобы её место можно было сразу собою занять, ведь одно и то же число душ должно быть в мире мёртвых и живых.
Всегда одно.
И серое солнце было уже безучастно и не выхватило даже тени Ильмы, когда та вышла из лачуги своей, себя не помня. Богов не было, не ждали они её на пути, и она не готова была к тому, что не будут те её ждать, и к тому, что сопротивляться душою придётся.
Пошла в последнюю дорогу на долгие-долгие годы, чтобы потом досадовать, наблюдая из серости и глухоты мира за миром живых, миром цветущих, где надо было выбить, вымолить, выудить себе место среди строя живых!
Но это будет потом. А пока она шла, не соображая, к озеру, что вскрылось не так давно, обнажилось, выходя из плена ледяных дней.
Была весна.
***
Мне жаль их всех. Всех, кто не догадался и не сумел защититься. Всех, кто ушел не в срок. Но себя мне жаль больше. Жаль того, что иначе существовать мне в серости и глухоте, в тоске и равнодушии. Наблюдать за жизнью, но не жить…
Это невыносимо.
На одной из сторон света люди говорят про ад, но говорят, что там огонь. На другой стороне верят, что ад – это лёд. И те, и другие обманываются. Ад – это то, что страшно. А страшат-то разве льды и пожары? Нет. Страшит досада и тоска, серость, которую не одолеть, которую можно лишь жестоко выиграть и отнять у других и так раз за разом, до скончания дней, ведь число живых и мёртвых душ всегда должно быть одинаково.
Но сегодня моя душа живёт. Я наслаждаюсь красками и звуками, я вдыхаю запахи и ощущаю тепло. Самый кислый и мерзкий вкус для меня – это всё ещё вкус. Самый тошнотворный запах – всё ещё запах. Самый глупый поступок всё равно ещё имеет смысл.
Каждый раз можно продержаться по-разному. Ильма была молода и глупа. Первое – это плюс. Второе – неудобство, ведь моя душа принимает остатки того, что должно было быть. Но даже глупость души – это всё равно жизнь, и я буду жить среди живых, пока не почувствую как вокруг меня пляшет ветер.
Я знаю когда это будет, ведь я ненавижу осень.