Неисправимый врун

 
Аркадий Ильич сидел на скрипучем табурете в тесном коридоре и с трудом втискивал правую ногу в поношенный ботинок. Кожа на обуви давно потрескалась, а задник смялся, превратив ежедневные сборы в настоящую пытку. Аркадий шумно сопел, его лицо покраснело от усилий. Наконец, справившись с обувью, он выпрямился и взглянул на настенные часы, чье мерное тиканье было единственным звуком в прихожей.

До автобуса оставалось чуть меньше часа, а путь до автостанции лежал через пустырь, превратившийся после затяжной оттепели в непролазное болото из рыхлого снега и глины.

— Аркаша, ты сумку-то с семенами не забудь! — донесся из комнаты глухой голос его жены, Галины. — Мать просила именно эти, «Бычье сердце», говорит, в прошлом году только они и взошли дружно.

Аркадий досадливо поморщился. Врать он начал еще в раннем детстве, причем делал это не ради выгоды, а чтобы хоть как-то приукрасить серые будни. В школе он вдохновенно рассказывал сверстникам, что его отец — тайный испытатель новейших самолетов, хотя тот работал простым слесарем в депо. Позже, в институте, он выдумывал болезни, чтобы прогулять лекции, а на работе виртуозно сочинял причины своих опозданий, превращая их в целые истории с участием спасателей или застрявших лифтов. С годами эта привычка въелась в него, как запах мазута в рабочую куртку, стала его второй кожей, без которой мир казался ему пресным и неуютным.

— Взял я семена, Галя, в сумке они! — крикнул он в ответ, хотя сумка с заветными пакетиками так и осталась лежать на тумбочке под стопкой газет.

Ему было лень тянуться за ней, лень открывать замок, а главное — не хотелось признавать, что он просто-напросто забыл о просьбе. Выйдя из подъезда, Аркадий сразу почувствовал дыхание сырой мартовской прохлады. С крыш капало, тяжелые капли разбивались о серый асфальт, оставляя темные пятна. Он шел, стараясь выбирать сухие участки, но вскоре асфальт закончился, и началось месиво из грязи и остатков льда. Ноги в старых ботинках быстро налились тяжестью. В голове уже начал складываться сюжет для матери.

Автобус пришел с опозданием, обдав Аркадия облаком сизого дыма. В салоне было душно, пахло мокрыми зонтами и несвежим хлебом. Аркадий протиснулся к окну и сел на свободное место. Напротив него устроился пожилой мужчина в кепке и ватнике, который сосредоточенно жевал сушку. Аркадию стало нестерпимо скучно просто ехать и смотреть на голые придорожные деревья.

— Ну и дороги в этом году, — начал он, обращаясь к соседу. Тот перестал жевать и медленно перевел взгляд на Аркадия. — Дороги как дороги. Весна, — лаконично ответил старик. — Это вы еще в Заречье не были, — подхватил Аркадий, чувствуя, как внутри разгорается привычный азарт. — Я там вчера по делам проезжал, так там целый участок трассы просто ушел под землю. Прямо на глазах у людей. Один грузовик чуть не затянуло, водитель едва успел выскочить. Я сам за трос держался, помогал вытаскивать, спину сорвал.

Старик прищурился, в его взгляде появилось нечто похожее на насмешку, но Аркадия было уже не остановить. Он описывал скрежет металла, крики людей и то, как спецтехника прибыла только через три часа. К концу рассказа он сам ощущал в мышцах ту самую усталость, которую должен был испытывать человек, спасавший машину из бездны.

Когда автобус остановился у поворота на деревню, старик поднялся и, прежде чем выйти, сказал: — Складно врешь, мужик. Я в том Заречье всю жизнь живу. И вчера там был. Трасса сухая, ни одной новой ямки. Ты бы это... поберег язык-то. А то ведь когда правда понадобится, никто тебе не поверит.

Аркадий почувствовал, как уши обдало жаром. Он быстро отвернулся, делая вид, что ищет что-то в пустом кармане. Очередное разоблачение не остановило его, но оставило неприятный осадок, похожий на изжогу.

У матери в доме пахло хвоей и сушеной мятой. Она хлопотала у плиты, стараясь успеть к приходу сына. — Аркаша, приехал! — обрадовалась она, вытирая руки о передник. — Ну, давай семена, я уже и ящики подготовила, землю на печке прогрела.

Аркадий замер. Привычный механизм сработал мгновенно. — Ты представляешь, мама, беда какая. На автостанции у меня сумку из рук вырвали. Я только на минуту отвернулся за билетом, а вора и след простыл. Я и в милицию ходил, и дежурную звал — бесполезно. Видимо, воры опытные попались. Хорошо хоть кошелек во внутреннем кармане был, а семена... жалко, конечно. Такие сорта были редкие.

Мать медленно опустилась на табурет. Ее плечи как-то сразу поникли, она стала казаться еще меньше и слабее. Она смотрела на сына не с гневом, а с глубокой печалью. — Аркадий, — тихо сказала она. — Галя звонила мне полчаса назад. Сказала, что семена так и лежат в прихожей под газетами. И что ты их просто забыл.

В комнате стало очень тихо. Было слышно, как в углу тикают старинные ходики, и этот звук казался Аркадию ударами тяжелого молота. Он стоял посреди кухни в своей мокрой куртке, и ему казалось, что стены дома сжимаются.

— Зачем ты это делаешь? — продолжала мать. — Тебе скоро шестьдесят лет. У тебя внуки растут. А ты всё небылицы плетешь. Неужели тебе самому не тошно от этой бесконечной лжи, которую ты вокруг себя развел? Ты ведь уже сам не помнишь, где ты настоящий, а где — твои выдумки. — Я просто хотел, чтобы всё выглядело... не так серо, — выдавил он, глядя в пол. — Кому интересна правда про забытую на тумбочке сумку? А так — вроде как событие, приключение... — Правда интересна тем, кто тебя любит, — отрезала мать. — Потому что за этой правдой стоишь ты сам, живой человек. А за твоими сказками — пустое место. Уходишь ты от нас, Аркадий. С каждым словом вранья ты становишься прозрачнее. Скоро мы тебя совсем перестанем видеть, одни звуки останутся.

Обратный путь Аркадий проделал в полном молчании. В голове набатом стучали слова матери про «пустое место». Ему вдруг стало страшно. По-настоящему. Он представил, как однажды придет домой, а Галя его не заметит, потому что он окончательно превратился в одну из своих вымышленных историй.

Домой он вернулся затемно. Галина сидела в кресле и вязала. На тумбочке в прихожей всё так же лежала сумка с семенами. Аркадий подошел к ней, взял ее в руки и прошел в комнату. — Галя, — позвал он негромко. Она подняла глаза, в которых читалось привычное ожидание очередной небылицы. — Семена я не возил, — сказал он, и голос его прозвучал глухо. — Забыл их здесь. И матери соврал, что украли. А она знала всё. Опозорился я, Галя. Стыдно мне так, что хоть в землю провались.

Жена медленно положила вязание на колени. На ее лице отразилась целая гамма чувств: от недоверия до слабой надежды. — Ты это сейчас... правду сказал? — переспросила она. — Правду, — кивнул Аркадий. — И в автобусе меня старик враньем попрекнул. Не могу я больше, Галя. Тошно мне от самого себя.

Она встала, подошла к нему и просто положила руку ему на плечо. — Ну, раз тошно, значит, совесть еще не совсем замолчала, — прошептала она. — Пойдем ужинать, Аркаша. Картошка еще теплая.

Этой ночью Аркадий спал крепко. Ему снилось, как он просто идет по твердой дороге, и каждый его шаг оставляет четкий след. Утром он проснулся с необычным ощущением легкости. Он оделся, взял сумку с семенами и вышел из дома. На улице он встретил соседа, Егорыча. — О, Ильич! Снова на секретное задание? — хохотнул тот.

Аркадий замер. Привычный рой фантазий попытался вырваться наружу, но он сжал зубы. — Нет, Егорыч. Семена везу матери. Вчера забыл, сегодня исправляюсь. Обычное дело, голова дырявая стала.

Сосед перестал улыбаться и серьезно кивнул. — Дело нужное. Удачи тебе.

Аркадий шел к остановке, и мартовский ветер казался ему свежим. Мир вокруг перестал быть декорацией и обрел смысл. Он понимал, что борьба с собой только начинается, но сегодня он был твердо намерен оставаться человеком, который просто везет семена матери.