Энтропии нет

Он проснулся в той же постели, что и вчера. И позавчера. И тысячу лет назад.

Зубы снова нуждались в чистке. Он почистил их — в трёхсотый, может быть, тысячный раз. Вкус мяты был идеальным. Таким же, как всегда.

На кухне его ждал завтрак. Те же яйца пашот, тот же свежевыжатый апельсиновый сок, та же лёгкая горечь кофе. Он съел это вчера. Он съест это завтра. Он ел это всегда.

— Доброе утро, — сказала жена.

Она говорила это каждое утро. Одними и теми же словами. Одним и тем же тоном. Она была прекрасна. Она была вечно прекрасна. Её улыбка не увядала, её кожа не старела, её волосы не седели.

И ему было всё равно.

Он вышел на улицу. Город сиял. Ни одной трещины на асфальте. Ни одного сорняка в клумбе. Ни одного облака на небе, которое не было бы предусмотрено расписанием. В одиннадцать часов дня — три маленьких кучевых облачка. Ровно на двадцать минут. Потом они исчезали.

— Куда идёшь? — спросил сосед.

— Никуда, — ответил он. — Как всегда.

Сосед кивнул. Они оба знали, что этот диалог повторяется. Он повторялся всегда. Никто не помнил первого раза. Первого раза не было. Был только бесконечный второй, третий, миллионный.

В парке дети играли в одну и ту же игру. Те же мячи, те же крики, те же падения. Никто не плакал, потому что никто не ушибался по-настоящему. Боль была отменена. Как и смерть. Как и случайность.

Он сел на скамейку. На ту самую, где просидел вчера. И позавчера. И в прошлом веке.

И подумал: «Чего-то не хватает».

Но он не мог вспомнить — чего. В мире, где ничего не кончается, не может быть слова «не хватает». Он слышал где-то легенду, будто раньше вещи портились, люди умирали, любовь проходила. Будто был какой-то закон, который называли странным словом — «энтропия».

Он не понимал этого слова. Но почему-то ему казалось, что именно его отсутствие делает воздух слишком плотным, слишком правильным, слишком…

Скучным.

Он поднял камень с дорожки. Гладкий, тёплый, идеальный камень. Размахнулся и бросил его в стеклянное здание напротив.

Окно не разбилось.

Камень отскочил, ударил фонарный столб, покатился по мостовой и замер в точности там, где лежал минуту назад.

Всё вернулось на свои места.

Потому что в этом мире не было места ошибке. Не было места потери. Не было места — концу.

А значит, не было места и началу.

Он закрыл глаза. И понял, что никогда по-настоящему не открывал их. Потому что для того, чтобы открыть, нужно было когда-то закрыть. А закрыть — значит, потерять свет. Хотя бы на миг.

Но в мире без энтропии не было даже мига.

Было только вечное, ровное, невыносимое сейчас, которое никогда не перестанет быть.

Он не мог умереть. Он не мог сойти с ума — безумие было бы изменением, а изменений не случалось.

Он мог только сидеть на скамейке и ждать.

Чего?

Он не знал. Но ждал.

И будет ждать вечность.

Потому что вечность — это единственное, что у него осталось.