Ниновка далёкая и близкая. Глава 90

В 1930 году Ниновка окончательно согнулась под тяжестью новой власти. На общем амбаре теперь красовалась вывеска колхоза «Красный воин».

У Тихона забрали Зорьку. В тот день, когда её уводили со двора активисты во главе с сияющим Васькой-Шепнем, Паша выть не выла — разучилась за годы горя. Она лишь крепко обнимала Валю и Лидочку. Тихон стоял у плетня, побелевшими пальцами сминая шапку, но не тронулся с места — знал: один неверный шаг — и детей вышлют в сибирскую тайгу.

Зерно из амбаров выгребали подчистую. Деревенский хлеб на подводах везли на железнодорожную станцию Новый Оскол, а оттуда — в голодные промышленные города. Крестьянин остался на своей же земле без гроша, работая за пустые черточки-трудодни. Невольник без паспорта, привязанный к колхозному полю.

Но жизнь, упрямая и живучая, продолжалась. Главным средоточием всех новостей, слухов и бабьих слез в Ниновке был тот же колодец с тяжёлым дубовым журавлём. Каждое утро и вечер сюда стекались бабы с коромыслами. Звякали вёдра, скрипел ворот, и лилась рекой деревенская молва. У колодца не просто воду брали — здесь вершился народный суд.

— Слыхали, девки? — шептала Настасья, оглядываясь по сторонам. — В Беломестном вчерась урядниковского сына забрали. Шепень наш руку приложил, донос накатал.

— Ой, бабоньки, беда, — вздыхала пожилая Дарья, тяжело опуская вёдра на землю. — Хлеб весь свезли, а Ворон кричит: «План давай!». Чем детей кормить зимой будем? Опять лебеда да суррогат...

Паша подошла к колодцу тихо, лицо за эти годы осунулось, но взгляд оставался твёрдым.

— Будет вам голосить, — негромко осадила она сплетниц. — Шепень услышит — беды не оберёшься. Давайте лучше о деле.

Бабы притихли. Пашу в селе уважали за молчаливую стойкость и за то, что они с Тихоном, несмотря ни на что, сохранили всех своих пятерых.

А по селу ходила редкая, тихая история, которую бабы передавали шепотом, кутаясь в платки. Рассказывали, что в соседней Ольховатке, когда со двора одной вдовы уводили единственную корову-кормилицу, её пятилетний сынишка вцепился в ногу председателя и закричал: «Дяденька, не забирай Лысуху, я сам вместо неё в плуг встану!»

Председатель, мужик из приезжих, бывший матрос, опустил глаза, выругался, вытащил из кармана замусоленный кусок сахара, сунул его мальцу в руку и… всё равно увёл корову.

Система жалости не знала, но человеческое сердце внутри неё ещё иногда кровоточило.

Паша набрала воды. Навстречу ей бежали дочери.

— Мама, мама! — кричала Валя. — Там Ванюша с Оскола рыбу принёс!

Паша улыбнулась девочкам, закинула коромысло на плечи и пошла к хате.

Рабская это была доля или нет, но этих детей нужно было вырастить. И она знала: они выстоят. Обязательно выстоят.

К началу тридцатых годов в Ниновке, как и по всему Новооскольскому району Курской области, вовсю развернулась кампания по ликвидации безграмотности. На воротах бывшей купеческой усадьбы открылась начальная школа. Советской власти нужны были грамотные люди — умеющие читать декреты и считать трудодни.

Для большой семьи Тихона и Паши это время стало особенным рубежом. Десятилетний Ванюша и девятилетняя Поля уже ходили в школу. А теперь пришёл черед и для Гриши.

Грише пошёл восьмой год. Характер у парня был мягкий, ласковый, но в учёбе он проявлял завидное упорство.

Школа тех лет — это совсем не то, что нынче. Тетрадей из белой бумаги не было и в помине. Дети писали на полях старых газет, которые приносил из сельсовета Степан Ворон, или на серой обёрточной бумаге, сбережённой после редких походов в лавку. Вместо ручек — перья, которые надо было макать в чернильницы-непроливайки. Чернила бабы часто делали сами — из сажи или вываренных ягод бузины.

Особой ценностью были грифельные доски, на которых писали специальными палочками — грифелями. Написанное легко стиралось тряпочкой, и доска снова была готова к работе.

Каждое утро Паша собирала детей на учёбу. Сумки шили сами из холстины, на лямках через плечо.

— Учитесь, малые, — напутствовал Тихон, присаживаясь утром на лавку перед уходом в колхоз. — Нам с матерью грамота не далась, а вам при новом времени без неё никак.

Гриша очень гордился своим новеньким букварём. Книга была одна на несколько учеников, её берегли как зеницу ока. Вечерами, когда в хате зажигали керосиновую лампу (керосин выдавали строго по норме, его экономили), Гриша усаживался за стол. Он старательно водил пальчиком по строчкам, складывая буквы в слова: «Мы — не рабы. Рабы — не мы».

Тихон, сидевший напротив и чинивший конскую сбрую для колхозного двора, при этих словах сына тяжело вздохнул и на мгновение замер. Слова из букваря больно царапнули душу. Словно читая его мысли, Паша подошла и тихо положила руку мужу на плечо.

Ванюша в это время помогал младшим сестренкам Вале и Лидочке выводить буквы на обрывке серой бумаги. В хате пахло печным теплом, сушёными травами и тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом — старых книг и чернил.

Жизнь за стенами дома ломала людей, забирала последнее и связывала по рукам и ногам. Но здесь, под крышей Лукичёвых, росло новое поколение — грамотное, зоркое, готовое смотреть в лицо наступающему будущему.

 Продолжение тут:http://proza.ru/2026/04/27/605