Поцелуй спящей красавицы. Глава 2

Глава 2

Медсестре Тане из приёмного покоя едва исполнился двадцать один год. Она была достаточно высокой, и, несмотря на свою костлявость, не выглядела ни маленькой, ни хрупкой. Вот уж о ком можно было с уверенностью сказать: «у неё широкая кость». Массивные ключицы, резко выступающие из-под неглубокого выреза белого халата, сразу выдавали это. Широкие запястья, большой размер ноги, не по-женски широкие спина и плечи — всё это служило для нее поводом стыдиться своей внешности. На затылке — светло-русый пучок, и такого же цвета брови и ресницы, что делало её лицо бледным и несколько невыразительным. И если большие глаза всё же немного украшали, придавая взгляду глубину и живость, то выдающийся нос казался одним из главных её недостатков. Тонкие губы придавали облику сдержанность и едва уловимую саркастичность, хотя последнего как раз-таки в ней было совсем немного, почти не было. Нельзя сказать, что она была невзрачной, но и назвать её красавицей было сложно.
Несмотря на жёсткий наружный образ, внутри Таня была очень ранимой и чувствительной, хотя с людьми всегда держалась уверенно и даже холодно, словно выстраивая между собой и окружающими невидимую преграду. Этим летом она успешно окончила медицинский колледж и начала свою карьеру в приёмном покое. Полная энтузиазма и искренней любви к профессии, она старалась изо всех сил, вкладываясь в каждую смену. Недостаток опыта, конечно, сказывался на её работе, но, впрочем, грубых ошибок она не совершала. Таня всю жизнь жила с родителями отца в Михайловском районе Волгоградской области. Бабушка и дедушка воспитывали её в строгости, стараясь дать ей достойное образование и привить твёрдый характер. Бабушка Тани была не такой, как большинство бабушек. Она не баловала внучку конфетами, не сажала её на колени и не пела ей песен. Это была сильная, волевая, властная женщина, решившая сделать всё, чтобы её внучка ни в чём не нуждалась и, самое главное, выросла настоящим человеком, не повторив судьбу своих непутёвых родителей.
Таня очень плохо помнила отца и почти совсем не знала мать. Воспоминания о детстве бессвязными вспышками время от времени всплывали в её голове, словно обрывки чужой жизни. Со слов бабушки она знала, что непутёвая мать бросила Таню и уехала, когда той было всего семь лет. А куда — никто не знал. Должно быть, она сейчас счастлива и у неё новая семья. По крайней мере, именно это бабушка внушала Тане всю её сознательную жизнь, словно пытаясь закрыть эту тему раз и навсегда. Отец какое-то время жил с ними. Но Таня помнила его вечно пьяным, жалким, скулящим, как избитый волк. Иногда в пьяном бреду он подходил к ней, крепко обнимал, просил прощения, обливаясь слезами. Таня до сих пор ясно помнила его раскрасневшееся лицо и обжигающее дыхание с запахом перегара. Он выглядел жалким, и всё же она никогда не отталкивала его, хотя противный запах палёной водки и вид вечно пьяного отца вызывали у неё тошноту. Потом подоспевали бабушка с дедушкой и уносили внучку в спальню, не позволяя ей общаться с таким беспутным родителем. Отец что-то невнятно лепетал вслед, начинал стучать по столу, кричать, требовать, предъявляя свои права на дочь. И всё заканчивалось тем, что он снова начинал скулить и причитать. Затем его голос слабел, пока он вовсе не замолкал. Родители привыкли к подобному поведению сына и относились к нему так, будто его и не было в доме. Поэтому он засыпал где придётся: то на кухне на полу, то в прихожей у обувной тумбочки, подложив под голову бабушкин сапог, то в ванной, свернувшись калачиком. Но до кровати он никогда не доходил. Утром он завтракал и куда-то исчезал на весь день. Со временем он стал появляться в доме всё реже. И когда Тане исполнилось девять лет, отец ушёл и больше не вернулся.
Бабушка с дедушкой предприняли несколько попыток найти его, но в их сердцах не было ни сильного горя, ни настоящего сожаления. Спустя некоторое время они оставили поиски. Смирились с тем, что, возможно, его больше нет в живых, немного погоревали и постепенно отпустили эту историю. Они были слишком практичными людьми, чтобы долго оплакивать потерю сына, который приносил столько огорчений и неудобств. Таня выросла и тоже почти позабыла о своих родителях. Поначалу она просила домашних рассказать о них, пытаясь сложить хотя бы приблизительную картину их жизни. Но, заметив, что эти разговоры портят бабушке настроение на весь день, она прекратила все расспросы. В конце концов девушка смирилась с мыслью, что её родители — непутёвые люди, и не стоит о них даже думать. Таня сумела убедить себя в этом и почти навсегда заглушить желание узнать, где и как живут сейчас её мама и папа. А может быть, их уже и вовсе нет в живых.
В доме было несколько фотографий папы, но ни одного снимка мамы, так что Таня очень смутно помнила, как та выглядела. Бывали дни, когда ей нестерпимо хотелось увидеться с родителями, и тогда она тихо плакала в подушку, стараясь изливать свое горе так, чтобы никто не услышал. А бывали дни, когда она их просто презирала и ненавидела всеми струнами одинокой души, думая о них с ожесточением и злобой. Тогда она искренне обещала себе никогда больше о них не вспоминать — и сдерживала это обещание, до следующего наката тоски по родителям, который всё равно возвращался.
Таня была единственным ребёнком в семье и потому росла с ощутимой долей эгоизма, хотя проявлялось это не так явно, не бросалось в глаза. Она гордилась выбранной профессией, так как считала хорошим всё, что делает и выбирает сама. Она также считала себя очень добродетельной, ведь уже два года работала волонтёром в реабилитационном центре, помогая пьяницам и наркоманам, словно тем самым доказывая себе собственную значимость и нужность. Попала она туда по предложению одного красивого парня, с которым познакомилась случайно в парке. Эрик — так звали её первую и, как ей казалось, настоящую любовь. Это был парень такого же роста, как и она, с такими же русыми волосами, но его черты лица были мягче и приятнее. Она сразу обратила внимание на его тёплый взгляд с матовой дымкой и широкую, открытую улыбку. Чтобы он тоже заметил её, Тане не пришлось прилагать особых усилий — Эрик быстро уловил её интерес и поспешил ответить взаимностью.
В их отношениях не было чего-то необычного. Всё та же повторяющаяся история, которая случается почти с каждой влюблённой парой, если не считать некоторых деталей. Таня любила Эрика и считала его полностью своим. А так как уже было сказанно о её склонности идеализировать всё, что принадлежит ей, то не лишним будет добавить, что и своего парня она считала красавцем, каких свет доныне не видывал. И где-то в глубине неискушенной души она даже думала, что все её подруги тайно ей завидуют: смотри, мол, какого парня она себе отхватила. От этих мыслей Таня испытывала тихую, почти детскую радость, пусть и без особого злорадства.
После той ночи на смене, описанной ранее, прошло без малого две недели. Когда Таня впервые увидела эту жестоко избитую женщину, её до мурашек охватил ужас, липкий и тяжёлый. Впечатление оказалось неизгладимым. Две ночи подряд она не могла нормально сомкнуть глаз. Мысль о том, что кто-то в их городе способен на такую жестокость — вот так издеваться над беззащитной женщиной, — не давала ей покоя. А когда она увидела фотографию пострадавшей, сердце её окончательно сжалось от боли: ведь это бесформенное, изуродованное существо когда-то было прекрасной женщиной. Она старалась думать об этой пациентке именно так: это просто женщина, просто пациентка, которая очень много страдала. Пусть ее очень жалко, но и только.
Таня была совсем неопытной медсестрой и ещё не успела обрасти той грубой оболочкой цинизма, которая со временем появляется почти у всех медработников. Поэтому она могла с лёгкостью прослезиться от жалости к пациентам, не стесняясь собственных чувств. Но в ту ночь Тане было действительно плохо — по-настоящему, до внутренней дрожи. Причины на то были, и весьма веские. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы взять себя в руки. Она решила, что пора отбросить всякий «сопливый» бред и работать так, как работают остальные медсёстры — сдержанно, сухо, с охладевшим сердцем. Её коллег уж точно ничто не могло бы пробрать. Они неизменно демонстрировали силу и хладнокровие при любом раскладе, при самых тяжёлых обстоятельствах. Их рука не дрогнула бы даже тогда, если бы на кушетке лежала их родная бабушка. Вот к чему нужно стремиться, вот какой должна быть настоящая медсестра. Иначе придётся признаться самой себе, что эта работа ей не подходит, что она не справляется. А это стало бы проявлением её высшей слабости, тем, чего нельзя было допустить ни при каких условиях.
И потому через два дня после пережитой ночи, она привела себя в порядок, и принялась за работу с ещё большим усердием, старательно сохраняя внешнюю невозмутимость. Но мысли продолжали роиться в её голове, не давая покоя, и она то и дело ловила себя на желании покинуть свой пост, чтобы ещё раз, будто бы случайно, встретить ту женщину. Было известно, что ее некоторое время подержали в реанимации. У нее были множественные ушибы внутренних органов. Ей удалили селезенку, сделали пару гинекологических операций для остановки кровотечения. Дренировали крупные гематомы, и потом уже со спокойной душой перевели из реанимации в обычный блок. Все вместе на это ушло без малого две недели.

Время близилось к обеду. Работы в то утро было немного. Заполнив всю документацию и ещё раз проверив процедурный кабинет, Таня решила отвлечься и взяла в руки любимый женский журнал. Ей не особенно нравилось подобное времяпрепровождение, но это всё же было лучше, чем просто сидеть и позволять мыслям безудержно раскалывать ей голову. Листая глянцевые страницы, она то и дело задерживала взгляд на ярких заголовках и фотографиях. Но с каждой картинки на неё словно смотрела та самая избитая худая пациентка: её единственный здоровый глаз, как синий шар, раздувался перед внутренним взором Тани, и душевная боль снова пронизывал её до костей. Женщина с звучным именем Астрид будто скакала между строк, наполняя глянец своим незримым, но навязчивым присутствием.
Тане хотелось захлопнуть журнал, а ещё лучше — снять голову, вытряхнуть из неё все эти мысли, как из старого горшка, и снова надеть на плечи, уже пустую и спокойную. Настолько прочно прицепились к ней эти бесконечные думы о случившемся, что избавиться от них не представлялось возможным. Но вдруг её взгляд упал на узкие столбцы с гороскопом. Вот оно — предсказание. Может быть, там найдётся хоть какая-то ясность, хоть намёк на объяснение. Таня сосредоточенно склонилась над страницей и принялась читать.
— Что там сегодня? — пробормотала она себе под нос. — Козероги, вас ожидают…
— Веришь в эту брехню? — неожиданно раздался грубый, сиплый голос прямо над её склонённой головой.
Таня вздрогнула и резко подскочила на стуле. Она никак не ожидала, что за ней кто-то наблюдает. Подняв голову, она увидела высокую, измождённую женщину, закутанную в огромный выцветший халат. В знакомых чертах девушка сразу же узнала её — это была Астрид, поступившая в ту ночь и заставившая провонять весь первый этаж. Теперь же она стояла перед ней на ногах, и выглядела уже по-другому — вымытой и, как бы грубо это не звучало, "залатанной". Её каштановые волосы были аккуратно зачесаны назад и собраны в пышный волнистый хвост. Она всё ещё оставалась бледной. Нижняя губа, некогда разорванная и кровоточащая, теперь покрылась грубой тёмно-бурой коркой. Гематома над правым глазом начинала сходить, и женщина уже могла приподнять отёкшее веко, обнажая ярко-голубой зрачок на фоне белка, испещрённого алыми прожилками лопнувших сосудов. Синие круги под глазами придавали лицу выражение крайней усталости, а болезненная худоба и иссушённое тело добавляли ей ещё несколько лет сверху. Её огромные голубые глаза, глубокие, как утреннее море, казалось, занимали почти половину лица.
В тот момент, когда она неожиданно появилась перед Татьяной, на её лице застыла циничная ухмылка — или, скорее, нечто похожее на неподвижную маску, с которой невозможно было ничего прочитать.
— Ах, это вы? — вежливо спросила Татьяна, взглядом приглашая её присесть.
— Помнишь, значит, — задумчиво произнесла Астрид, опускаясь на стул.
Таня старалась придать голосу и лицу равнодушие, будто это не она всего несколько минут назад не могла выкинуть из головы опухшее лицо Астрид.
— Как вы себя чувствуете?
— Хорошо. Если не считать язвы на моих ступнях, которые ты, кажется, ободрала, — равнодушно ответила та.
Татьяна слегка смутилась.
— Ах, это…
— Да ладно, — Астрид махнула рукой, взглянув на забинтованные ноги. — Забыли. Меня зовут Астрид. А тебя?
— Татьяна, — чуть тише, но стараясь держаться уверенно, ответила девушка. — У вас необычное имя.
Женщина смотрела вниз, не отрывая взгляда от своих ног.
— Ага. Мама в юности начиталась женских романов. Тоже, кстати, верила в гороскопы.
— Я бы не сказала, что я в это так верю… — замялась Таня.
— Так что там тебе предсказывают звёзды? — проигнорировала её слова Астрид.
Татьяна поспешно наклонилась к журналу и быстро пробежала глазами по строкам.
— Хотя неважно. Брехня это всё, — отрезала Астрид, словно выплюнув слова.
— Значит, вы не верите? — осторожно спросила Татьяна.
Астрид едва заметно покачала головой. Повисло неловкое молчание. Таня ещё не умела держаться с пациентами — она старалась быть строгой, собранной, говорить «по делу», как старшие коллеги, но молодость и внутренняя мягкость неизменно прорывались сквозь эту маску.
— Астрид, знаете… я работаю волонтёром в реабилитационном центре. Может быть, вам это интересно? — неуверенно сказала она.
Астрид медленно подняла на неё глаза. И в этот момент они будто потемнели. Глубокий синий цвет стал почти бархатным, лишённым света.
— Думаешь, я алкоголичка? — резко бросила она.
Татьяна быстро замотала головой.
— Нет, что вы!
Астрид вдруг рассмеялась — сухо, надломленно. Смех её был тяжёлым, будто ей самой от него становилось больно.
— Не думаешь? А зря. Так оно и есть. Я ведь алкоголичка. Что, не видно?
Она продолжала смеяться, и в этом смехе было что-то тревожное, почти разрушенное. Таня смотрела на неё с состраданием, но лицо её оставалось натянутым, вежливо-спокойным.
— Так что? Дать вам адрес? — уже более настойчиво спросила она.
— Давай, если не шутишь. Мне всё равно, где подыхать, — всё ещё сквозь смех ответила Астрид.
— Зачем же сразу… — тихо попыталась возразить Таня.
Но Астрид вдруг резко стала серьезной. Она наклонилась вперёд. И Таня увидела, как глаза Астрид наполнились слезами. Были ли это настоящие слёзы, или же всего лишь последствия ушибов — теперь уже было не разобрать. В эти несколько секунд Таня уловила в её взгляде едва заметное, почти неуловимое движение — шевеление её ещё живой души. Будто собираясь доверить ей что-то личное, Астрид шёпотом сказала:
— Таня, таким как я уже не надо жить.
Татьяна на секунду побледнела. Ей стало страшно даже просто от того, каким тоном произнесла эту фразу Астрид. Было в этом что-то по настоящему темное и безнадёжное. Но, взяв себя в руки, Таня с нарочито лёгкой улыбкой ответила:
— Ну что вы такое говорите. Вы не знаете, может быть все еще может измениться.
Когда Таня это произнесла, она сама удивилась, как глупо и нелепо прозвучали ее слова. Астрид никак не отреагировала. Она лишь задумчиво провела пальцем по столу.
— Какой сегодня день? — тихо спросила она.
— Третье октября... - сказала Таня, и острожно добавила; - У вас завтра кажется праздник.
— Что за праздник? — без доли интереса спросила Астрид.
— Ваш день рождения, — чуть заикаясь ответила Таня. - Завтра я буду на дежурстве, смогу вас поздравить. В какой палате вы лежите?
Астрид подняла на неё долгий, пристальный взгляд. И на мгновение Тане показалось, что она проваливается в эти глаза — слишком глубокие, слишком тяжёлые.
— Хочешь поздравить? — с подозрением спросила Астрид.
— Да. Почему нет? — мягко ответила Таня, не уверенная в своих намерениях.
Астрид покачала головой и опустила глаза. Она молчала долго, оставаясь неподвижной. Казалось даже, что ее будто бы затянуло в какую-то бездну внутри себя — настолько глубоко, что внешне от неё почти ничего не осталось, кроме силуэта. Но потом по её лицу пробежала тень, и она, беззвучно вздохнув, почти неслышно сказала;
— Не стоит. Я не люблю этот день.
Таня не нашла, что ответить. Ей было сложно выстраивать диалог с этой женщиной. Конечно, Астрид для неё не была чем-то необычным только потому, что находилась в сильнейшей алкогольной зависимости. С такими пациентами Таня сталкивалась каждую неделю в реабилитационном центре. Там она не стеснялась и вела беседы с подобными людьми просто и непринуждённо. Но здесь всё было иначе. Диалог не клеился, и Таня ничего не могла с этим поделать.
Астрид сидела молча напротив и смотрела в окно. Её взгляд ушёл куда-то далеко — за стекло, за серый пейзаж, будто дальше самого мира. Им не о чем было говорить, но ни одна из них не хотела просто встать и уйти.
— Стало быть, вы по гороскопу… — начала Таня, пытаясь разрядить напряжение.
— Хватит нести этот бред, — устало перебила Астрид.
Татьяна вздрогнула. Её взгляд стал растерянным, и она поспешно закрыла журнал, убрав его в ящик стола. На лицо Астрид опустилось горечь. Она уцепилась за эту тему, как за спасательный круг. И как будто рассердившись на гороскопы, попробовала немного выразить свое негодование этим миром. Хотя "негодование" звучит слишком по-детски для такой как Астрид.
— Вот скажи мне, — с издевкой начала Астрид, — почему умные, образованные девушки верят, что людей можно разделить на двенадцать типов? При таком-то разнообразии. Как можно судить о человеке по году и месяцу рождения? Не зная его, но уже приписывая ему готовые качества, которые «подходят» всем подряд? Формулировки ведь такие удобные, что под них можно подогнать кого угодно. И как можно позволить звёздам определять характер, предпочтения и даже любовь? Это же ложь. Или ты хочешь сказать, что по моему знаку зодиака ты можешь понять, кто я? Кто я, по-твоему? А может, ты вообще знаешь, кто я?
— Не могу сказать, — растерянно ответила Таня. — Я не фанатка гороскопов… но иногда в этом всё же есть что-то… совпадающее.
Она настороженно глядела на Астрид, которая начинала всё больше терять контроль над собой. «На умалишённую она не похожа, — мелькнуло у Тани, — но и нормальной её назвать сложно».
— Да, конечно, — продолжала тем временем Астрид. — Однажды я спросила одного астролога: а как же быть с близнецами, которые родились в один день, в один час? Почему они тогда вырастают разными людьми? А мне так уверенно ответили: «Так ведь от имени тоже многое зависит». И при этом сам астролог не выглядел сумасшедшим. А если бы имена у них были одинаковые, тогда они что — должны были бы стать одинаковыми во всём? Тогда астрологи нашли бы ещё кучу объяснений и оправданий. Одна моя знакомая искала себе мужчину по гороскопу. И что ты думаешь? Нашла. Он подходил ей по всем «звёздам» и совпадениям. И даже энергетика имён у них была, как это любят говорить… не знаю… «созвучной». Они сразу поженились. Она была так счастлива на своей свадьбе — просто светилась. Что ж, хоть на свадьбе повеселилась, дурёха. А через полгода она от него сбежала. И что же им помешало? Вот скажи мне — что?
— Уж точно это не вина астрологов. Всякие могут быть факторы, — попыталась возразить Таня, сама не до конца понимая, кого именно она сейчас защищает.
— А зачем тогда вообще нужны гороскопы, если от них всё равно ничего не зависит?
— Может быть, кому-то это помогает. Помогает понять себя, понять других. Например, если знаешь, что человек — Овен, ты уже предполагаешь, что он может быть вспыльчивым или обидчивым. И просто осторожнее себя ведёшь. Разве это плохо? Я не понимаю, почему вы так взъелись на меня из-за этих гороскопов.
— Правда, что ли? — усмехнулась Астрид. — Думаешь, зная знак зодиака, ты можешь понять, как устроен человек?
Астрид на мгновение замолчала, словно собираясь с мыслями.
— Я своей матери, которая тоже верила в эти ваши звёзды, однажды прочитала характеристику Водолеев. Она была так удивлена, что всё «так точно про неё написано». Прямо руками всплескивала: «Как же астрологи так точно описывают личность?» А ведь правда в том, что она Овен. До сих пор она этого не знает. Я просто тогда… провела её, как девчонку. Чтобы самой посмеяться над тем, как легко люди верят. И знаешь, что самое неприятное? Люди хотят, чтобы о них кто-то что-то сказал. Чтобы им объяснили их самих. И потом они начинают под это подстраиваться. Не хотят меняться — им удобнее соответствовать готовому описанию. Пусть всё будет так, как «звёзды сказали». Разве это не дурдом? Вот и ты сидишь, глазами хлопаешь, веришь тому, что тебе там предсказывают. А это просто тексты для тех, кто не хочет брать ответственность за свою жизнь. Так любой может сказать: «Я Скорпион, поэтому я обязан ныть. Я ничего не могу с собой поделать. Я такой по звёздам».
Татьяна смотрела на разгорячённое лицо Астрид. Её слова били по самолюбию, как хлёсткие пощёчины. Как же так? Эта женщина, эта «пациентка», несколько раз уже грубо намекнула на то, что Таня глупая. Да как она смеет говорить о слабости и силе, о том, кто управляет жизнью?
Таня сглотнула воздух и, выпрямившись, будто собираясь в атаку, резко ответила:
— Значит, вы не верите в гороскопы. Вы из тех умников, которые берут судьбу в свои руки и не ждут знаков свыше. Значит, вы сами целенаправленно пришли к той жизни, какая у вас сейчас. В тот день одежда слезала с вас вместе с кожей. Да уж… немало вам пришлось «потрудиться», чтобы довести себя до такого состояния. Это ж надо — с каким упорством вы держались всё это время. Ведь не мыться и мочиться под себя — для этого тоже, знаете ли, требуется и терпение, и особый настрой. Вы много постарались, чтобы добиться таких результатов. А то как же — спиться под забором и умереть холодной ночью на мосту. Да, это, наверное, тоже требует усилий. Не мыться, не есть, терять себя… тоже ведь надо постараться.
Таня выкрикивала фразы, с ядовитым сарказмом нажимая на каждое слово. В голосе дрожало обида, гнев. Щеки горели, как у человека, который уже не контролирует собственный поток. Но всё это, казалось, было бесполезно. На лице Астрид не дрогнул ни один мускул. Она не выглядела оскорблённой. Астрид будто бы даже с каким-то странным, почти болезненным упоением слушала громкую тираду молоденькой девушки. Всё то время, пока Татьяна, с раскрасневшимися щеками, словно комками грязи швыряла ей в лицо каждое слово, Астрид преспокойно сидела напротив и смотрела ей прямо в глаза — внимательно, не мигая, не отводя взгляда.
И если бы в этот момент кто-то третий наблюдал за этой сценой со стороны, он непременно отметил бы, как странно перевернулась их расстановка: худая, жалкая бомжиха вдруг неожиданно возвысилась и выглядела достойной, взрослой, умной женщиной, в то время как Татьяна, в белом облачении медсестры, внезапно приняла облик мелкой дворовой собаки, яростно лающей и не замечающей собственной беспомощности.
Когда же последнее слово со звоном вылетело из разгорячённых уст Тани и, ударяясь о пустые стены узкого коридора, последним вторжением эха затихло где-то в глубине отделения, она вдруг приосанилась, словно очнувшись. С ней такое бывало часто: под напором эмоций, не имея ни малейшего желания себя сдерживать, она начинала повышать голос, браниться, огрызаться, полностью игнорируя, кто перед ней — родители ли, профессор по философии или просто взрослый человек. Она просто открывала рот и выплёскивала всё, что в ней бушевало. Зато высказавшись, Таня "благоразумно" брала себя в руки, сказав себе: «Нужно остановиться, а то могу наговорить много лишнего». Но при этом ни сожаление, ни стыд не задерживались в ней надолго. А бывало их и вовсе не было. Она даже в тайне от всех гордилась собой, ведь она могла высказываться людям в лицо, а не как подлая крыса за спиной. И сейчас она бы тоже порадовалась своей смелости, если бы не реакция собеседницы.
Заметив, что Астрид не только не была сломлена её словами, но и осталась спокойной, Таня почувствовала ещё большее раздражение. Ее вдруг осенило, что на самом деле Астрид ее спровоцировала. Она нарочно сказала все это, чтобы услышать настоящее мнение о себе, а не эти вежливые кривляния. Осознав это, Таня сделала глубокий вдох, и на несколько секунд задержала дыхание. Неужели она поддалась этой игре? Таня почувствовала, что в этот раз правила задала не она, а какая-то жалкая бомжиха. Астрид же слегка усмехнулась, медленно расправила полы своего огромного халата и дружелюбно сказала:
— Смотри-ка… время обеда подошло. Пойду. А то ведь мне подачки не носят.
После этой фразы Астрид встала на свои забинтованные ноги и, шоркая тапочками, неспешно побрела по коридору. Слёзы покатились из её глаз, собираясь у подбородка и капая на костлявые руки, скрещённые на груди. Да, действительно, передачки ей никто не носил, и сейчас впрямь было время обеда.
Астрид поднялась на лифте на третий этаж. В нос сразу ударил тяжёлый запах тушёных овощей и пресной отварной рыбы. Она вышла в коридор и, прихрамывая, заковыляла вдоль стены до самого конца. Сердобольная раздатчица с заставленной кастрюлями тележкой гремела посудой, размахивая большим черпаком. У каждой палаты уже выстроилась небольшая очередь: женщины в мягких халатах, мужчины в пижамах — каждый держал в руке пустую тарелку.
Тучная, румяная раздатчица громко смеялась, что-то рассказывала, подшучивала, ловко накладывая на тарелки салат, рыбу или какой-то совсем уж жидкий, подкрашенный борщ. Казалось, она знала здесь всех в лицо, потому что, завидев очередного пациента, уверенно говорила:
— Привет, Жора. Ты у нас на четвёртом столе. Давай сюда тарелку. А вам, дорогая моя, рыбу не положено — у вас другая диета. Обговаривайте это со своим врачом. И не надо на меня фыркать. Чего фыркать-то? Расфыркались мне тут! Серёжа, убери ногу, а то сейчас проедусь по тебе! А где Катька? Опять где-то лазает! Я её ждать не собираюсь. Принесите мне её тарелку, а то потом жаловаться будет, что голодная осталась. Что значит «не хочу свёклу»? Положено есть овощи — значит положено. Я-то тут при чём? Эй, Астрид, куда пошла? Где твоя тарелка? Вот чудачка… Принесите мне её тарелку!
Астрид прошла мимо, не удостоив никого даже взглядом. Дойдя до самого конца коридора, она едва не столкнулась с молоденькой санитаркой в тёмно-синем, заляпанном костюме.
— Вы меня напугали! — пискнула девушка, бросив на неё сердитый взгляд. — Проходите. Только осторожней: полы влажные. Ещё упадёте.
Астрид ничего не ответила и даже не посмотрела на неё. Она вошла в туалет, защёлкнула дверь на шпингалет, прошла мимо умывальника, подошла к унитазу и опустила крышку. С минуту она стояла, глядя на неё, словно раздумывая о чём-то важном и окончательном. Лицо её оставалось неподвижным, как маска, на которой читалось лишь тихое, запекшееся горе. Немного постояв, она подняла голову и начала осматривать стены, потолок. Прямо под потолком тянулись старые ржавые трубы. Недолго думая, она стянула с халата пояс, быстро свернула из него петлю, взобралась на крышку унитаза и решительно закрепила свободный конец на одной из труб, уходившей вдоль стены. Несколько раз грубо дёрнула пояс, проверяя, крепко ли держится.
Потом, на мгновение задержав взгляд на пустой, выбеленной известью стене, Астрид, как ожерелье, накинула петлю себе на шею и, не раздумывая, шагнула вперёд. Ноги её легко соскользнули с крышки унитаза и повисли в тридцати сантиметрах над полом. Сразу же горло сдавило. Из приоткрытого, искривлённого рта вырвался короткий сиплый звук. Тело свело страшной судорогой. Боль, как электрический разряд, пронзила её насквозь, и Астрид инстинктивно ухватилась за петлю, которая всё сильнее врезалась в шею. Пытаясь облегчить мучения, она не заметила, как начала бороться — отчаянно, бессознательно — за жизнь. Но удавка с каждой секундой сжималась всё крепче, и в какой-то миг она ясно почувствовала: смерть подошла совсем близко.
И вдруг, в одно мгновение, перед ней вспыхнули самые яркие обрывки её жизни. Она увидела себя ребёнком — бегущей вдоль рельсов, которые соединяли Астрахань с другими городами. Ветер трепал её каштановые кудри, и она носилась по широким шпалам, напевая что-то весёлое, беззаботное. Вот она добежала до развилки, где одна железная дорога расходилась на две. Там она остановилась и долго смотрела вдаль. Пути уходили в разные стороны, но объединяло их одно — они вели далеко, за пределы города.
Тогда, в детстве, Астрид мечтала уехать далеко-далеко, покинуть родной дом, где она чувствовала себя чужой. Ей казалось, что где-то там она обязательно станет счастливой. Что там, где нет злого отчима и равнодушной матери, будет спокойно. Ее чистая нетронутая душа верила в это, превращая побег мечту, в цель жизни.
И вот — другой кадр. Она уже взрослая, с одним старым чемоданом садится в поезд и уезжает в Волгоград. Никто не пришёл её провожать — никто даже не знал, что она уезжает. Она уехала тихо, незаметно, словно стирая своё присутствие, но с огромной, упрямой надеждой внутри. Рельсы мягко и размеренно постукивали под ней, и в этом звуке было что-то убаюкивающее, почти утешающее. Астрид знала, что ей будет хорошо где угодно — в любом городе, в любой комнате, в любой новой жизни. Везде, лишь бы не жить в одном доме, где уже есть семья, а ты в неё больше не вписываешься, где твоё присутствие кажется лишним, и где ты почему-то ещё и должна за это извиняться.
И сначала всё действительно складывалось хорошо. Астрид была умна, амбициозна, полна света и спокойной уверенности. Без особых усилий сдала вступительные экзамены и стала студенткой педагогического института, филологического факультета. И, казалось, сама судьба на мгновение перестала ей мешать. Она вспоминала, как была популярна среди всего потока. Как была красива. Как была успешна. В ней ключом била свобода — не шумная, не демонстративная, а внутренняя, сокровенная, едва уловимая. Желание жить, запечатлеть в памяти каждую минуту, прожитую в этом городе, будто заложить в подсознание его воздух, улицы, голоса. Она нашла друзей, устроилась на подработку. Всё ей давалось легко, и даже в самые сложные дни Астрид никогда не жаловалась на усталость. Она была счастлива уже просто потому, что ей больше не нужно было чувствовать вину за своё существование. За сам факт того, что она есть. Её замечали, называли по имени, звали на прогулки, обращались за советом. И в этом простом, почти незаметном принятии её присутствия уже было всё, что ей действительно было нужно.
Последнее, что увидела Астрид в своих предсмертных воспоминаниях, — это статного, высокого парня, учившегося с ней на одном курсе. В самом начале их знакомства он подолгу смотрел на неё, но не решался подойти. Астрид это заметила. Поначалу она посмеивалась над его наивным, влюблённым взглядом, заранее представляя, как он к ней подойдёт, и она, конечно же, будет держаться с ним вежливо, но холодно, как и со всеми. Шло время, а парень всё не подходил. Тогда Астрид начало это раздражать и нервировать. Что с ним не так? Чего он тогда смотрит на неё, если всё равно не подходит? А может быть, он просто трус? Она знала, как его зовут и в какой группе он учится. Знала, что учится он хорошо, даже отлично, и никогда не опаздывает на занятия.
Прошло ещё немного времени, и Астрид начала задумываться всё чаще. Теперь она сама искала встречи с ним, будто случайно, но с затаённым ожиданием. Иногда они сталкивались в коридоре, иногда в библиотеке. Он всё так же смотрел на неё, но по-прежнему ничего не говорил. Астрид стала тоже задерживать на нём свой взгляд, уже не прячась. И порой она замечала, как он будто бы глазами спрашивает её, всё ли у неё хорошо. И она научилась ему так же отвечать — тихо, едва заметно, но искренне.
Прошёл год, а они всё так же общались глазами, словно это был их особый, никому не понятный язык. Теперь Астрид уже не замечала других поклонников — она сама вдруг стала поклонницей этого парня с говорящими глазами, в которых жила целая вселенная. Бывали дни, когда весь поток стоял у закрытого зала, и тогда Астрид, прислонившись к подоконнику, словно нежилась под его влюблённым взором. Он стоял в пяти шагах от неё, у дверей лекционного зала, будто охранял это расстояние. Иногда взгляд Астрид заговаривал с ним первым. Она спрашивала его: «Как у тебя дела?» А он отвечал без слов и жестов, что ему уже надоело торчать здесь и ждать непунктуального профессора. Глаза Астрид смеялись, и он смеялся ей в ответ — тихо, едва заметно, но так, что ей становилось теплее.
Однажды шкодливый одногруппник подошёл к Астрид и торопливо попросил одолжить ему конспект. Астрид согласилась, и в благодарность тот протянул к ней руки и приобнял её за плечи. Астрид никак не ожидала этого и потому даже не успела отпрянуть. И именно в этот момент появился он. Он всё увидел. Глаза его тут же помутнели, потемнели и стали такими сердитыми, какими она никогда их не видела. Астрид в растерянности начала оправдываться, но он даже не стал слушать голоса её умоляющих глаз. Тогда они не на шутку поссорились. И это было в первый раз.
Астрид не понимала, почему она должна оправдываться за то, чего не делала. А он был убеждён, что она повела себя слишком легкомысленно. Астрид смотрела на него, а он обиженно отводил от неё взгляд, словно от чего-то болезненного. Тогда она рассердилась и тоже начала дуться. Она совсем перестала ходить в те места, где они вели свою необычную, молчаливую беседу. Проходила мимо него, не глядя, словно его больше не существовало. Это означало, что она даже не здоровалась с ним.
Так прошёл месяц, затем другой. А на третий месяц их ссоры она обнаружила, что к ремешку её сумки кто-то прикрепил маленькую, сорванную на университетской лужайке махровую маргаритку. Астрид обернулась и увидела перед собой его. Он смотрел на неё извиняющимися глазами, потом, приблизившись, так же без слов пригласил её сбежать с лекции. Глаза её проказливо сверкнули в ответ. И в следующую минуту, взявшись за руки, они спустились по широкой лестнице, миновали вахту, перешли дорогу и, дойдя до ближайшего поворота улицы Порт-Саида, помчались прямиком на набережную.
Там, на берегу Волги, примостившись у корней старого тополя, они ещё долго молчали, слушая, как течёт вода и как бьются их сердца. Их взгляды соприкасались, и они улыбались — осторожно, словно боясь спугнуть это хрупкое чувство, которое только начинало рождаться между ними. Это были самые чудесные минуты юности, первой нежности и тихой, ещё не осознанной привязанности.
Астрид крутила в пальцах подаренный им цветок, словно пытаясь удержать в этом движении само мгновение. Внезапно она толкнула его в плечо и сердито пробубнила:
— Зачем сорвал маргаритку?! Она же теперь завянет!
Это была первая произнесённая вслух фраза, после которой, словно сквозь прорвавшуюся плотину, посыпались признания в чувствах — сбивчивые, горячие, настоящие. Он был её первой любовью. И Астрид знала, что перед смертью из всех своих мужчин она вспомнит именно его — так ясно, так мучительно и так светло.
Она болезненно улыбнулась и закрыла глаза. Худое тело раскачивалось между потолком и только что вымытым кафельным полом. Пальцы разжались — она смиренно выпустила из рук петлю, которая уже впилась в шею, почти полностью лишив её дыхания. На секунду в её голове промелькнула мысль, что умирать от удушья страшно и унизительно, и тут же как будто сказала себе, что именно подобная смерть подходит такой как она. И в тот момент, когда руки Астрид, с полным принятием своей участи, безжизненно опустились вниз, послышалось слабое потрескивание. Оно стало учащаться, усиливаться, нарастать, словно что-то внутри стен не выдерживало напряжения. Из швов труб тонкой, напористой струйкой начала прорываться вода. И в следующее мгновение старая, ржавая труба с грохотом лопнула. Бьющаяся в агонии Астрид рухнула на пол, и холодная вода из лопнувшей трубы сразу окатила её тело, промочив одежду и волосы, заливая кафель вокруг. Вода быстро распространялась по полу, делая поверхность скользкой и ледяной. Астрид дёрнулась, захлебнулась воздухом, пытаясь вдохнуть, но воздух застревал в горле, как твёрдый, острый пластик. Она издавала протяжные, рваные хрипы, судорожно пытаясь захватить воздух и протолкнуть его внутрь. На фиолетовых губах застыли капли воды, длинные ногтевые ложа посинели. Вокруг склер вздулись толстые, блестящие желобки.
На несколько секунд в комнате воцарилась резкая, напряжённая тишина, нарушаемая только шумом воды. Потом послышались быстрые шаги за дверью, крики, попытки открыть замок. Дверь резко дёрнули несколько раз, затем с силой выбили — раздался громкий удар, и она с грохотом распахнулась.
В проёме появились палатные медсёстры и массивный санитар.
Астрид лежала на мокром полу, почти не двигаясь. Вода продолжала течь и стекать по кафелю, собираясь вокруг неё. Она лежала пусть и неподвижно, но все равно в сознании. Все плыло как тумане, звуки стали глухими, как будто мир был обёрнут в ткань. Её подняли на руки и вынесли туда, где уже было больше света. Астрид закрыла глаза, и холодный страх постепенно отступил. Воздух стал ровнее, мягче; она снова начала втягивать его через рот — уже не так судорожно, но всё ещё с усилием. Дыхание постепенно выравнивалось, возвращаясь в привычный ритм. Её сознание, ещё недавно будто провалившееся в пустоту, медленно собиралось обратно, возвращаясь в тело. Ощущения становились чётче: вес рук, движение, свет под закрытыми веками. Всё, что ещё минуту назад казалось разорванным и исчезающим, снова стягивалось в одно целое. И её душа, словно выдернутая из вакуума, вновь оказалась заперта в этом хрупком, истощённом теле.