Хрустальный шлем Протея. гл. 2

2. Город лжецов и негодяев


Едва его нога коснулась платформы, как он ясно осознал, что его уже нет среди живущих на Земле. Впрочем, это нисколько не взволновало его.  Просто он отметил это про себя, как некую данность.

Отметил с неким как бы даже равнодушием. 

Вся его прежняя жизнь теперь словно отодвинулась куда-то на задний план и казалась ему, если только так можно выразиться, размытой, или замыленной, словно декорации в старом кинофильме. Его дела, планы, мечты, поиски какого-то типа, ходящего по водам и левитирующим в небеси – всё это осталось где-то там, в далёком, в далёком прошлом и возврата к нему уже не было. 

Конфеткин поднял взор к новым небесам.

В низком небе пенились клочья грязно-бурых облаков и свет просачивался в этот мир как бы через какой-то замасленный фильтр.

Новые небеса – хмурые и безрадостные – давили, угнетали, и воздух источал такие тошнотворные миазмы...

Но торчать на перроне не имело смысла, и Конфеткин вошёл в здание вокзала. Он протопал через зал, украшенный потемневшей от грязи лепниной и барельефами каких-то сатиров, и через низенький портик в дорическом стиле вышел на привокзальную площадь.

Здесь очи его узрели вытесанный из бурого ноздреватого камня постамент, и на нем застыл позеленевший от времени бородатый истукан. Судя по его остроконечной митре и воздетой длани с тремя открытыми перстами, он благословлял новоприбывших в город пассажиров. При этом в левой руке идол держал нечто похожее на запелёнатого младенца.       

Комиссар приблизился к изваянию, дабы прочесть на почерневшей металлической табличке, вмонтированной в пьедестал, начертанные там словеса, но они были выгравированы на каком-то неведомом ему языке.

На привокзальной площади не было ни души, и он побрел наудачу.

Некоторое время Конфеткин двигался по виляющей, как бычий хвост, улочке, сам не ведая, куда и зачем. В конце концов он остановился у какого-то жёлтого фонаря.

Через дорогу стоял неказистый бледно-серый домишко с двумя светящимися оконцами. 

Не постучать ли в них, и не узнать ли у обитателей этого дома, куда он попал?  Но внутренний голос подсказывал ему, что этого делать не следует.  А к своему внутреннему голосу Конфеткин привык прислушиваться...

«Так, где же, всё-таки, это я?» – подумалось ему. 

– В Блэкфилде, – прошелестел некто над его головой.

Конфеткину почудилось, что эти слова были произнесены фонарем. Он поднял взор к светящемуся шару, свисавшему с изогнутой стойки, словно с шеи гуся, и спросил у него:

– Так, значит, говоришь, в Блэкфилде?

– Ну, не в Москве же… Где же ещё?

Почему-то его не удивило, что он разговаривает с фонарём.

– А отчего это у вас тут повсюду такая вонь и такие мраки?

– Потому, что ты попал в страну лжецов, воров и негодяев, – прошелестел жёлтый шар, сея золотистые блики на ноздреватый асфальт дороги.

Он произнёс эти слова где-то внутри самого Конфеткина, как это иной раз случается во сне.

– И давно ты тут стоишь? – осведомился Конфеткин.

– Да уж порядком, – ответствовал фонарь. 

– И, наверное, немало повидал на своём веку?

– Естественно…

– И что же, у вас и всегда так было?

– Как?

– Ну, смысле вони и мраков?

– Ну, как тебе сказать, – произнёс светящийся шар. – Оно и раньше было не сахар, но ещё никогда не было столь мерзко и пакостно, как сейчас.   

– А отчего же это?

– А оттого, что мы сидим во мраке.

– А почему же вы сидите во мраке?

– Ну, это вопрос сложный, трансцендентальный, – глубокомысленно изрек фонарь.

Конфеткин помолчал немного, и решил зайти с другого конца.

– Так я не понял, сейчас у вас что? День, или ночь?

– День, конечно. 

– А отчего же тогда не светит солнце?

– Как это – не светит? – удивился фонарь. – Оно светит, но только его лучи не могут пробиться в наш мир.

– Почему?

– Так я же объяснил тебе, – сказал фонарь и, как почудилось Конфеткину, даже нравоучительно при этом подбоченился. – Потому, что ты попал в страну лжецов, воров и негодяев.

Итак, круг замкнулся, и комиссар на вышел на исходную точку. 

– Хорошо, – сказал он. – Я попал в страну лжецов, воров и негодяев. И какая же тут взаимосвязь? Лжецов, воров и негодяев хватает и в других местах. Разве не так? Однако же солнце повсюду светит всем одинаково – и добрым, и злым.

¬– Это у вас так, – проронил фонарь, – а у нас всё по-иному.

– И как же?

– Ну, вот смотри: у вас свою вонь люди носят в своих сердцах, и при этом она не распространяется наружу. И сколько грязи таится в сердце того, или иного человека, никто не знает. А нас тут всё иначе. У нас ложь, лицемерие и всякая прочая гадость поднимаются из людских сердец и покрывают небо коростой. 

Наступило молчание, во время которого Конфеткин пытался осмыслить слова фонаря.

– То есть ты хочешь сказать… ты хочешь сказать, – наконец проронил он, – что я вдыхаю вонь человеческих сердец?

– Но не мою же!

– И что она поднимается к небесам, окутывая ваш город?

– Ну, это не совсем так. Если быть точным, грязь налипает на наш небосвод и не пропускает солнечных лучей. Поговаривают, впрочем, будто бы в стародавние времена ангелы света мыли небесный купол, а потом бросили это дело.

– То есть… ты хочешь сказать, что над вашим миром висит небесный купол?

– Естественно, висит, – проскрипел фонарь. – А как же мы можем существовать без купола? Без купола – никак. Все мы находимся под колпаком.

– Так, может быть, ты ещё скажешь мне, что и ваша земля плоская?

– А то какая ж ещё?  Естественно, не кубическая.

– Странно, – произнёс Конфеткин.

– Ничего странного не нахожу, – отрезал фонарь. – Когда-то Свет спускался на Землю, но люди распяли его. И тогда Он ушел от нас. С той поры так и сидим во мраке.   

– Но почему же ангелы света не продолжают мыть небесный купол?

– А смысл? – спросил фонарь. – Сколько ты ни драй небесную сферу – наши мертвецы загаживают её снова и снова.

Фонарь, как почудилось комиссару, чуть изогнулся над ним и прошелестел:

– Ну, не желают наши мертвецы жить в свете. Им, видишь ли, милее грязь и мраки.

Этот странный диалог был прерван грубым окриком:

– Эй, братан! У тебя закурить не найдётся? – Конфеткин повернул голову на оклик и увидел на пороге дома напротив фигуру коренастого человека.

– Нет, – ответил Конфеткин. – Не курю.

Мужчина неспешно направился к комиссару. Двигался он в раскоряку, как утка. Лицо у него было мясистое, губастое, с покатым неандертальским лбом и с мохнатыми белесыми бровями. Широкую грудь обтягивала потрепанная майка, одетая, как показалось Конфеткину, задом наперед. Дополняли его туалет пузырящиеся трикотажные штаны и шлепанцы, одетые на босу ногу. 

– Что, здоровье бережешь? – спросил мужчина, осклабив губастый рот в безобразной улыбке. 

– Да, – сказал Конфеткин. – Берегу.

– И правильно делаешь, – одобрил амбал, продолжая глуповато лыбиться; он наставительно поднял палец. – Здоровье надо беречь! Когда я был главврачом шестой психиатрической больницы в городе Ленинграде, я всегда говорил своим пациентом: ребята, ведите здоровый образ жизни! Не курите и не пейте всякую хрень. А ты, как я погляжу, только что прибыл?

– Да.

– И откуда?

– Из СССР.

– А конкретно?

– В смысле?

– Ну, в смысле, из какой эпохи? Кто там у вас сейчас заправляет? 

– Что значит «заправляет?» – уточнил Конфеткин.

– Ну, кто у вас в настоящий исторический момент рулит страной?

– Леонид Ильич Брежнев, – сказал Конфеткин. – Он – наш рулевой, неутомимый борец за мир и архитектор разрядки.

– Да ты что! – ахнул амбал; он хлопнул себя по бедру и радостно расхохотался, словно ему рассказали забавный анекдот. – Так я ж ему операцию на сердце делал! Представляешь? И как он там?

– Нормально.

– А как там Алла Пугачева?

– Великолепно, – сказал Конфеткин. – Тебе привет передавала.

– Не забывает, значит, – самодовольно ухмыльнулся врач-психиатр.

– А ты что же, и с ней тоже знаком? 

– А-то как же! – психиатр выпучил глаза. – Ведь я же у неё роды принимал! Представляешь? Помню, ребенок никак выходить не хотел – хоть ты тресни! Весь медперсонал в панике, никто не знает, что делать. Ну, я на неё тогда матом как гаркну – дите пулей и выскочило, словно из пистолета. Смотрю, девочка. Личико такое крохотное, красное, сморщенное, как кулачок.   

– Так ты ещё и гинеколог? 

– И, причём, ещё какой! Я ж у самой Мишель Обамы роды принимал!

– А это кто такая?   

– Да чо, чувак, с дуба рухнул? – неандерталец выпучил зенки. – Это же дочь самого Барака Обамы. А я ж как раз тогда на Окинаву приехал, и туда же и Обама прилетел, чтоб проинспектировать военную базу, а у его жены начались схватки. И на всем острове не нашлось ни одного гинеколога, кроме меня. Представляешь, какой там кипишь поднялся? Вот они и послали за мной.   

– А что это за чел – Барак Обама? 

– Да ты чо, брателла? С дуба рухнул? Это же президент Соединенных Штатов Америки. Негр, между прочим. И я с ним, как вот с тобой сейчас, из одной бутылки вискарь распивал.

– Понятно… – протянул Конфеткин.

– Что понятно!? Что тебе понятно!? – закипятился психиатр. –  Я – гинеколог шестого разряда! Я принимал роды у первых леди Америки и Европы. А это дело непростое, ох, непростое, поверь мне! Ведь прежде, чем положить роженицу на акушерский стол, надо изучить её во всех деталях. Просекаешь?

– Не совсем.

– Ну, как же! – медик удивленно выкатил глаза. – Ведь все эти женские штучки-дрючки надо просчитывать, как гроссмейстеру, на сто ходов вперед. Рассматривать все возможные варианты...

– Так ты, похоже, ещё к тому же и шахматист? – губы Конфеткина тронула едва заметная усмешка. 

– Кто? Я? – Гинеколог приставил к груди растопыренные крабом пальцы руки и недоуменно захлопал ресницами. 

– А что, кроме нас двоих тут есть ещё кто-нибудь?

– Фрр! ¬– высокомерно фыркнул психиатр. – Спрашиваешь ещё! А хочешь, я сыграю с тобой вслепую? В свое время я проводил сеанс слепой игры на сорока пяти досках и выиграл все партии до единой!

– Нет, – сказал комиссар. – Не хочу.

– А ты знаешь, как я уделал самого Таля?! 

– Неужто самого Таля?  – засомневался Конфеткин.

– Так ты что же, не веришь мне?  Не веришь? А вот послушай тогда, послушай-ка, как дело было, я ж брехать не стану, – шахматист обнажил верхнюю губу и черканул отогнутым большим пальцем по прокуренному зубу. ¬– Ехал я как-то раз на поезде в Геленджик, и ко мне в купе подсел какой-то мужичонка – невысокого роста такой, смуглый, лобастый, с взъерошенными волосами. Не проехали мы и пяти минут, как он достаёт из своего баула шахматную доску и расставляет на ней какую-то композицию. Потом опустил голову, обхватил виски руками и сидит, размышляет. Я ему возьми и подскажи:

– Конем прыгать надо.

Он оторвал взгляд от доски, посмотрел на меня чёрными задумчивыми очами и говорит:

– А вы что же, тоже шахматист?

Отвечаю ему: «Есть маленько. Мол, водится за мной такой грешок».

Мужичок и предлагает мне:

– Так что, может быть, тогда сыграем?   

– Отчего же не сыграть? – отвечаю. ¬ – Это можно…

Расставили мы на доске шахматы, я и спрашиваю у него:

– А на что играть будем? 

– Да не на что, – отвечает мужичок. – Так просто, чтобы время скоротать.

– Э, нет, – не соглашаюсь я. – Это пускай за просто так пионеры играют. А мы с вами люди солидные.  У нас интерес должен быть.   

– И на что же вы хотите играть? – справляется он.

Я говорю:

– А на чирик!

И он, дурилка, согласился.

Короче, стали мы играть, и я ему в первой же партии детский мат поставил! Представляешь? – глаза гинеколога-акушера расширились от радостного возбуждения. – И во второй я его тоже разделал, как бог черепаху! Пожертвовал туру, потом королеву – и поставил мат! А после этого выиграл у него ещё несколько партий и, чтобы уравновесить силы, стал играть с ним сперва без туры, а потом вообще без коня и без двух офицеров. Наконец, снял с доски и королеву! В общем, громлю его, как того шведа под Полтавой и, пока доехали до Чебоксар, я ж его как липку ободрал, в одних трусах оставил! Выхожу в коридор, а мне какой-то очкарик и шепчет: 

– Молодой человек, да вы хоть знаете, с кем вы сейчас в шахматы играли?

– Нет, – отвечаю ему. – А с кем?

– Как с кем? – шепчет он мне на ухо. – Да это же сам Михаил Таль, чемпион мира по шахматам!

Заглядываю снова в купе.

Блин! И точно он! И как же я сразу не распознал его! Ведь сколько раз видел его фотографии в шахматных журналах!   

– Так это точно был Таль? – всё же уточнил Конфеткин. –Или, может быть, это был кто-то похожий на него?

– Верняк! – воскликнул шахматист. – Я ж брехать не стану.

– А у Ботвинника ты смог бы выиграть? 

– Ха-ха! Легко!

– А у Бобби Фишера?

– А то! Я б и его разделал под орех! Мне что Фишер, что Ботвинник, что Таль – всё едино. Подай мне их сюда, и я им всем покажу кузькину мать!   

– Понятно… А как тебя зовут? 

– Викто;р.

– Случайно, не Корчной?

– Нет.

– А кто же? Спасский?

– Нет.

– И как же тебя звать-величать?

– Виктор Гюго.

Конфеткин призадумался.

– А ты, часом, не тот ли самый Виктор Гюго будешь, который «Собор Парижской Богоматери написал?»

– Ага! Тот самый, – радостно подтвердил великий писатель.   

На всякий случай, комиссар задал ему контрольный вопрос:

– А что ещё ты написал? 

– Ну, «Войну и мир», «Анну Каренину», «Мертвые души…

– Ясно…

Очевидно, в голосе Конфетника Виктор Гюго уловил скептические нотки, и на его лице появилось озабоченное выражение. Он стал с подозрением всматриваться в комиссара:   

– Так ты что же, не веришь мне?

– Верю.   

– Ну, смотри у меня, – погрозил ему пальцем великий французский писатель, продолжая с настороженным вниманием вглядываться в простодушное лицо комиссара. – Смотри… а если ты не веришь мне… да постой, постой… я сейчас тебе докажу.   

Он повернулся к двери и зычно крикнул:

– Жора!

При этом возгласе знаменитый писатель повернулся к комиссару спиной и Конфеткин увидел на его потрепанной майке глубокой овальный вырез, словно на женском вечернем платье.

В распахнутых дверях дома возникла фигура Жоры. Его тёмное лицо с тяжелой квадратной челюстью и с бугристыми щеками не было отмечено печатью высокой одухотворённости; шагал он, сутулясь и как-то косолапо загребая носками ног, одет был в отрепья, описать которые было бы довольно затруднительно. Во всём его облике проглядывало нечто как бы бомжеватое и приземлённое. 

– Ходь сюда! – крикнул ему Виктор Гюго.

Жора неспешной походкой пересек улицу. Он остановился в двух шагах от фонаря, вынул из штанины трубку, выбил её о каблук тупорылого туфля, достал из другого кармана кисет и принялся набивать трубку табаком.

– Знаешь ли ты, кто это такой? – спросил Виктор Гюго у Конфеткина.

– Жора, наверное?

– Это для своих он Жора. А для тебя – Жорж Сименон.

– Тоже писатель?

– И, причем, ещё какой!

Жорж Сименон неторопливо переложил трубку в левую руку и, глядя куда-то вбок от Конфеткина, сунул ему для рукопожатия правую ладонь. Проделал он это с таким видом, словно являлся царственной особой, или, по меньшей мере, лордом. 

После церемонии представления великий французский писатель (тот, что писал детективы о комиссаре Мегре) запустил руку в другой карман, достал из него спички и с сосредоточенным видом принялся раскуривать трубку.

– Гоша, – обратился Виктор Гюго к своему собрату по перу, – вот этот чувак сомневается в том, что я Анну Каренину написал. Представляешь?

Собрат по перу с глубокомысленным видом затянулся, сурово топорща брови.

– Скажи ему, кто написал этот рассказ? Я?

– Ты, – кивнул Жорж Сименон, избегая смотреть на Конфеткина.

– Ну, вот видишь! – ликуя, воскликнул Виктор Гюго. – А ты мне не верила, глупышка!   

Он захихикал.

– А что ещё я написал? Ну-ка, скажи ему! 

– «Снега Килиманджаро» – проронил Жорж Сименон, задумчиво посасывая трубку.

– Точно! И знаете, чуваки, как у меня родился замысел этой книги? – с сияющей рожей проговорил Виктор Гюго. – Охотился я как-то в отрогах Килиманджаро на носорогов и подстрелил там одного из своей базуки, а тот, скотина, набросился на меня и распорол мне бивнем ногу. – Виктор Гюго спустил штаны и показал Конфеткину шрам на правом бедре. – Вот, видишь эту отметину? Это у меня от его клыка осталась… Ага. И началась у меня, братцы, гангрена. А пенициллина в моей аптечке не было. И вот лежу я как-то в своей палатке, уже готовый богу душу отдать, гляжу на звездное небо, на снега Килиманджаро, и слышу, как где-то за моей спиной чавкают в горах бегемоты, так, знаете ли: «чав, чав, чав…» Ага. И всякие мысли лезут в голову о жизни моей непутёвой. Ну, думаю, если только я вырвусь из лап костлявой, обязательно напишу обо всем этом роман…    

– И написал? – спросил Конфеткин.

– Естественно.

– А каким же это образом тебе удалось вырваться из лап костлявой? – поинтересовался Конфеткин. – Ведь гангрена, насколько мне известно, не лечится. Тем более, без антибиотиков.

– А это всё благодаря моей несгибаемой силе воли, – пояснил Виктор Гюго. – Ведь что такое, по сути, болезнь, ты знаешь?

– Нет. Я же не медик… 

–  Ага! Ну, тогда послушай! Слушай, и мотай на ус. Все наши болезни гнездятся где? Здесь, в нашей черепушке. – Писатель постучал себя пальцем по лбу. – И если дать себе установку на исцеление…

– Но, насколько я тебя понял, – возразил Конфеткин, – инфекция у тебя была в ноге, а не в черепушке. 

– Да ты хоть знаешь, как работает наше подсознание? – взвился гинеколог. – Да оно же способно творить чудеса! Надо только уметь подключать его к энергетическому банку вселенной и входить в резонанс с гамма-синусоидой тонкого мира. Потому что человек – это прежде всего набор вибраций определённых частот, а не просто кусок костей и мяса. И если астральная оболочка человека начинает резонировать со вселенной на нужной волне – это может излечить его от любой болезни. Самое главное – это уметь управлять своим сознанием, своими энергетическими потоками, настроить их на позитивную волну и твёрдо верить в себя. И если ты, допустим, скажешь в таком душевном состоянии горе, чтобы она сошла с места – так она и сойдёт.  А скажешь солнцу потухнуть – оно и потухнет. 

– Точно?

– Мамой клянусь!

– Н-да, –пробормотал Конфеткин. – Тяжелый случай…

– Или взять хотя бы такой пример, – никак не унимался Виктор Гюго. – Когда я работал ликвидатором на чернобыльской АС, и мне пришлось тушить реактор почти что без защиты, и после того, как я вышел, шатаясь, как пьяный, из зоны поражения, счетчик Гейгера зашкаливал и пищал так, что мама не горюй! Как потом выяснили врачи, я подхватил более пяти тысяч рентген! А это – верная смерть, и никто не верил, что я смогу выжить. Но я же выжил! И даже книгу написал об этом! «Всем смертям назло!» называется.

– Не свисти, – злобно прервал его Жорж Сименон. – «Всем смертям назло» написал Я! 

– Как ты? – взвился Виктор Гюго, едва не задыхаясь от гнева.

– А так! Я! – покрываясь пунцовыми пятнами, заявил Жорж Сименон.

– Ах ты, паскуда! – воскликнул Виктор Гюго, нанося прямой правой в лоб Жоржа Сименона.

Жорж Сименон технично поднырнул под локоть своему собрату по перу и встретил его правым хуком в челюсть.

Полагая, что он будет лишним в компании великих французских писателей, Конфеткин поспешил прочь. Когда он оглянулся, Виктор Гюго и Жорж Сименоном вовсю мутузили друг друга кулаками.


Продолжение 3. Лёнька-велосипедист http://proza.ru/2026/04/28/427