Бревном по воде писано, или утопленная классика

     О, как смело! Как новаторски! Как… утопично.

     Утопично, да — иначе не скажешь. Что задумал Театр Маяковского, берясь за Островского? Освежить классику, встряхнуть зрителя, заставить по-новому взглянуть на «Лес»? Как бы не так. Решено было, что Островский — это слишком сухо, и сцену залили водой. Не чуть-чуть, не для антуража, а по полной программе. Устроили настоящий бассейн с плавающими брёвнами и досками. Актёры ходят по воде, яко посуху, тонут — и тут же выныривают, пьют эту же воду, а также водку, бутылки с которой с завидным постоянством периодически вылавливают из воды на сцене. Чудо? Катастрофа? А, нет — это новое прочтение «Леса». Не драма о людях и их судьбах, не сатира на общество, а аквапарк с элементами трагикомедии. Вода здесь не работает на смысл — она просто есть, заполняя паузы и растягивая сцены, где у Островского всё чётко и по делу.

     Аксинья Даниловна в роли моряка-сигнальщика в юбке — отдельный шедевр абсурда. В сцене призыва на помощь героиня вместо искреннего отчаяния демонстрирует номер на коленях. Она размахивает бутафорскими букетиками, старательно изображая морской жест SOS. Она не кричит, а бормочет: «Спасите! Помогите!», причём так бесцветно и безжизненно, что хочется крикнуть в ответ: «Да вы уже мертвы, милочка. Полно вам! Смиритесь!» Никакого надрыва, никакой боли — одна пародия. Мол, трагедия — это когда машешь руками, но без эмоций, чисто для галочки, чтобы режиссёр не ругался, и чтобы зрители ни в коем случае не проснулись. На критику топорной актёрской игры от ещё не усыплённого (и не утопленного) зрителя, актриса возразила бы: "Возможно, я топорно играю. Но я же - дерево... Это же лес. Такое не тонет". Вот она, режиссёрская «вода»: эффект ради эффекта, форма без содержания.

     А потом — бац! Убивают Несчастливцева от слова "насмерть". И не за какой-то дерзкий поступок, не за бунт против системы, не за правду-матку, а просто… за Шиллера. За цитирование отрывка из драмы "Разбойники". За то, что просто зачитал из книжечки немецкого поэта там, где, видимо, положено помнить только прайс-лист на брёвна да глубину бассейна на сцене. Причём Несчастливцев не забыл показать, что текст Шиллера с цензурой и разрешён к постановке. Но трагика всё равно убили.  А самое убийственное (во всех смыслах) в этом моменте — никто ничего не замечает. Совсем. Ни капли внимания. Только комик Счастливцев застыл где-то на периферии зрения с поднятым, как знамя, фонарём. Смерть героя тонет в этой самой воде — и буквально, и фигурально: её заглушают плеск, лишние движения, которые не несут смысла, а лишь удлиняют сцену. Зритель тонет за компанию — теряется в потоке визуальных эффектов, забывает, о чём была пьеса, и уже не может ухватиться за нить авторского замысла.

     Пока Несчастливцев, так сказать, испускает дух прямо посреди водной стихии на бревне, остальные сидят, пьют, радостно предвкушают свадьбу Аксюши с сыном купца Восьмибратова. Смерть — это не кульминация, не потрясение, не повод остановиться и задуматься. Это фоновый шум, как очередное бревно, проплывающее мимо. Будто бы в этом мире смерть — явление настолько привычное, что даже не стоит отрываться от застолья, поднимать глаза от тарелки или отвлекаться от тостов.

     Если бы Несчастливцев нёс, вместо Шиллера, какую-нибудь отсебятину в духе:
     "Лес! Лес? Это — не лес! Это пни да пни кругом. А лес — это вон, за столом… проданный — перепроданный… (Хватает Аксинью, взваливает себе на плечи.) Я же говорил — бревно бревном! (Ставит девушку в воду. Она стоит столбом. Несчастливцев пляшет вокруг неё и поёт.) Я Аксюшу не узнал, пень берёзовый обнял… думал — в кофте розовой, а это — пень берёзовый. Деревья — люди, а не лес!».
     Вот тогда бы было понятно, почему Несчастливцева пристрелили.
     Думается, что если бы сам Островский позволил в своём оригинальном тексте такую вольность "в обход Шиллера", пьесу бы вообще запретили к постановке… ну, в лучшем случае.
    
     В итоге не «Лес» Островского получился, а какой-то сюрреалистический кошмар. Вода вместо леса, безразличие вместо драмы, смерть вместо катарсиса. Классика не переосмыслена — она утоплена. В прямом и переносном смысле. И зритель уходит с единственным вопросом: «Что это было?» Но, увы, не в том восхищённом ключе, на который, видимо, рассчитывал режиссёр. Зато теперь понятно: если хочешь поставить Островского — сначала найди бассейн.

     Кто со мной на митинг с транспарантами: "Не дадим воде — ни реальной, ни режиссёрской смыть то, ради чего пьеса живёт уже более полутора веков"?!