СТИХИ В. В. МАЯКОВСКОГО ЧИТАЮ. МИР 1914-1915 ГОДОВ. ЧАСТЬ 4
1. ИСТОРИЧЕСКИЕ ПАРАЛЛЕЛИ
И снова война и мир на контрасте
Сейчас как тогда,
В Тысяча девятьсот пятнадцатом.
Кому война, кому мать-родна.
Кому грязь месить, кровь проливать,
Вонь от гниющих ран и трупов вдыхать,
А кому понежиться, повеселиться,
Да вусмерть упиться от меланхолии
Кто, не выдержав перипетий судеб,
Ума лишается от душераздирающих реалий,
Не познав вкус побед,
А кому похоть бы справить
Как простую нужду – мимоходом.
– Я потратил выходной ради этого? –
Спросил парень вчера свою...
Уж не знаю, как же назвать-то её?
В обиходе девушкой его зовётся.
Обычная такая русская девушка,
Из благополучной семьи,
О любви мечтает,
О светлых чувствах,
О поддержке,
О надёжном плече...
Он пользуется ею как вещью –
Сою малую нужду справляет
С помощью её красоты,
Её милоты,
Её нежности,
Её доверия,
Её веры в любовь.
Так женщина обесценена сейчас,
Так же женщина была обесценена тогда,
В преддверии великой трагедии,
И великой радости,
Когда она, женщина, – не вещь!
Когда она, женщина, – опора!
Когда она, женщина, – родина-мать!
2. ПРИГОДИТСЯ ЗНАТЬ
1. Лабазник - купец-лабазник - владелец лабаза, а так же просто торговец продающий свои товары в лабазе.
2. Генерал Галифе – Гастон Александр Огюст де Галифе (также встречается написание Галиффе, Галлиффе; фр. Gaston Alexandre Auguste de Galliffet) – французский кавалерийский генерал и государственный деятель, маркиз. Родился 23 января 1830 года в Париже, умер 8 июля 1909 года там же;
3. Дредноут (от англ. dreadnought – «бесстрашный») – поколение артиллерийских военных кораблей, появившееся в начале XX века. Чаще всего термин ассоциируется с линейным кораблём (линкором) первой четверти XX века;
4. Азеф - Евно Фишелевич (Евгений Филиппович) Азеф – еволюционер-провокатор, один из руководителей партии социалистов-революционеров (эсеров) и одновременно секретный сотрудник Департамента полиции в Российской империи. Известен как «король провокаторов»:
5. Конрад Йоханнес Ван Гутен (Ван Хаутен) – голландский химик и предприниматель, который в XIX веке внёс значительные изменения в производство какао и шоколада. Его инновации способствовали демократизации потребления шоколада и заложили основы промышленного производства;
6. В 1915 году Игорь Северянин выпустил несколько поэтических сборников и активно участвовал в литературных выступлениях.
7. Бурлюк – это однокашник Владимира Маяковского. У него был повреждён глаз и он носил стеклянный.
Он сам, русский поэт Владимир Владимирович Маяковский рассказал о себе и о Давиде Давидовиче Берлюке в произведении мемуарного жанра "Я сам". Прочтём как.
"Сидел на «голове» год. Поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества: единственное место, куда приняли без свидетельства о благонадёжности. Работал хорошо. Удивило: подражателей лелеют – самостоятельных гонят. Ларионов, Машков. Ревинстинктом стал за выгоняемых.
ДАВИД БУРЛЮК. В училище появился Бурлюк. Вид наглый. Лорнетка. Сюртук. Ходит напевая. Я стал задирать. Почти задрались... Днём у меня вышло стихотворение. Вернее – куски. Плохие. Нигде не напечатаны. Ночь. Сретенский бульвар. Читаю строки Бурлюку. Прибавляю – это один мой знакомый. Давид остановился. Осмотрел меня. Рявкнул: «Да это же ж вы сами написали! Да вы же ж гениальный поэт!» Применение ко мне такого грандиозного и незаслуженного эпитета обрадовало меня. Я весь ушёл в стихи. В этот вечер совершенно неожиданно я стал поэтом.
БУРЛЮЧЬЕ ЧУДАЧЕСТВО. Уже утром Бурлюк, знакомя меня с кем-то, басил: «Не знаете? Мой гениальный друг. Знаменитый поэт Маяковский». Толкаю. Но Бурлюк непреклонен. Ещё и рычал на меня, отойдя: «Теперь пишите. А то вы меня ставите в глупейшее положение».
ПРЕКРАСНЫЙ БУРЛЮК. Всегдашней любовью думаю о Давиде. Прекрасный друг. Мой действительный учитель. Бурлюк сделал меня поэтом. Читал мне французов и немцев. Всовывал книги. Ходил и говорил без конца. Не отпускал ни на шаг. Выдавал ежедневно 50 копеек. Чтоб писать не голодая. На Рождество завёз к себе в Новую Маячку. Привез «Порт» и другое.
«ПОЩЕЧИНА». Из Маячки вернулись. Если с неотчетливыми взглядами, то с отточенными темпераментами. В Москве Хлебников. Его тихая гениальность тогда была для меня совершенно затемнена бурлящим Давидом. Здесь же вился футуристический иезуит слова – Крученых. После нескольких ночей лирики родили совместный манифест. Давид собирал, переписывал, вдвоём дали имя и выпустили «Пощёчину общественному вкусу».
ПОШЕВЕЛИВАЮТСЯ. Выставки «Бубновый валет». Диспуты. Разъярённые речи мои и Давида. Газеты стали заполняться футуризмом. Тон был не очень вежливый. Так, например, меня просто называли «сукиным сыном».
ЖЕЛТАЯ КОФТА. Костюмов у меня не было никогда. Были две блузы – гнуснейшего вида. Испытанный способ — украшаться галстуком. Нет денег. Взял у сестры кусок жёлтой ленты. Обвязался. Фурор. Значит, самое заметное и красивое в человеке – галстук. Очевидно – увеличишь галстук, увеличится и фурор. А так как размеры галстуков ограничены, я пошёл на хитрость: сделал галстуковую рубашку и рубашковый галстук. Впечатление неотразимое.
РАЗУМЕЕТСЯ. Генералитет искусства ощерился. Князь Львов. Директор училища. Предложил прекратить критику и агитацию. Отказались. Совет «художников» изгнал нас из училища.
(Владимир Маяковский, 1922 г.)
3. ОБЛАКО В ШТАНАХ
ЧАСТЬ 3.
Ах, зачем это, откуда это в светлое весело
Грязных кулачищ замах!
Пришла и голову отчаянием занавесила
Мысль о сумасшедших домах.
И — как в гибель дредноута от душащих спазм
Бросаются в разинутый люк —
Сквозь свой до крика разодранный глаз
Лез, обезумев, Бурлюк.
Почти окровавив исслезённые веки,
Вылез, встал, пошёл
И с нежностью, неожиданной в жирном человеке
Взял и сказал: «Хорошо!»
Хорошо, когда в жёлтую кофту
Душа от осмотров укутана!
Хорошо, когда брошенный в зубы эшафоту,
Крикнуть: «Пейте какао Ван-Гутена!»
И эту секунду, бенгальскую, громкую,
Я ни на что б не выменял, я ни на…
А из сигарного дыма ликёрною рюмкой
Вытягивалось пропитое лицо Северянина.
Как вы смеете называться поэтом
И, серенький, чирикать, как перепел!
Сегодня надо кастетом
Кроиться миру в черепе!
Вы, обеспокоенные мыслью одной —
«Изящно пляшу ли», —
Смотрите, как развлекаюсь я — площадной
Сутенёр и карточный шулер.
От вас, которые влюблённостью мокли,
От которых в столетия слеза лилась,
Уйду я, солнце моноклем
Вставлю в широко растопыренный глаз.
Невероятно себя нарядив,
Пойду по земле, чтоб нравился и жёгся,
А впереди на цепочке
Наполеона поведу, как мопса.
Вся земля поляжет женщиной,
Заёрзает мясами, хотя отдаться;
Вещи оживут — губы вещины
Засюсюкают: «цаца, цаца, цаца!»
Вдруг и тучи и облачное прочее
Подняло на небе невероятную качку,
Как будто расходятся белые рабочие,
Небу объявив озлобленную стачку.
Гром из-за тучи, зверея вылез,
Громадные ноздри задорно высморкая,
И небье лицо секунду кривилось
Суровой гримасой железного Бисмарка.
И кто-то, запутавшись в облачных путах,
Вытянул руки к кафе —
И будто по-женски, и нежный как будто,
И будто бы пушки лафет.
Вы думаете — это солнце нежненько
Треплет по щёчке кафе?
Это опять расстрелять мятежников
Грядёт генерал Галифе!
Выньте, гулящие, руки из брюк —
Берите камень, нож или бомбу,
А если у которого нету рук —
Пришёл чтоб и бился лбом бы!
Идите, голодненькие, потненькие, покорненькие,
Закисшие в блохастом грязненьке!
Идите! Понедельники и вторники
Окрасим кровью в праздники!
Пускай земле под ножами припомнится,
Кого хотела опошлить!
Земле, обжиревшей, как любовница,
Которую вылюбил Ротшильд!
Чтоб флаги трепались в горячке пальбы,
Как у каждого порядочного праздника —
Выше вздымайте, фонарные столбы,
Окровавленные туши лабазников.
Изругивался, вымаливался, резал,
Лез за кем-то вгрызаться в бока
На небе, красный, как марсельеза,
Вздрагивал, околевая, закат.
Уже сумашествие. Ничего не будет.
Ночь придёт, перекусит и съест.
Видите — небо опять иудит
Пригоршнью обгрызанных предательством звезд?
Пришла. Пирует Мамаем,
Задом на город насев.
Эту ночь глазами не проломаем,
Чёрную, как Азеф!
Ёжусь, зашвырнувшись в трактирные углы,
Вином обливаю душу и скатерть
И вижу: в углу — глаза круглы, —
Глазами в сердце въелась Богоматерь.
Чего одаривать по шаблону намалёванному
Сиянием трактирную ораву!
Видишь — опять голгофнику оплёванному
Предпочитают Варавву?
Может быть, нарочно я в человечьем месиве
Лицом никого не новей.
Я, может быть, самый красивый
Из всех твоих сыновей.
Дай им, заплесневшим в радости,
Скорой смерти времени,
Чтоб стали дети, должные подрасти,
Мальчики — отцы, девочки — забеременели.
И новым рождённым дай обрасти
Пытливой сединой волхвов,
И придут они — и будут детей крестить
Именами моих стихов.
Я, воспевающий машину и Англию,
Может быть, просто,
В самом обыкновенном Евангелии
Тринадцатый апостол.
И когда мой голос похабно ухает —
От часа к часу, целые сутки,
Может быть, Иисус Христос нюхает
Моей души незабудки.
(Владимир Маяковский, 1915)
4. НА ПОРОГЕ НОВОЙ ВЕРЫ
Варварство прорастает периодически срезе землян настолько, что реки крови чело веской выходят из берегов и приходят на Землю в такие периоды те, кто даёт новую веру: Иисус Христос – веру в силу Божественную, Владимир Ильич Ленин – веру в силу Человеческую коллективную, Владимир Владимирович – веру в силу Человеческую внутреннюю – веру в себя!
Человек! Даровали тебе пращуры наши веру в три силы! Только силы эти всемогущие и чудотворные проявляются в процессе реализации всего того, что направлено на Благодать не твою личную, а всех тех, кто от неё далёк – в беде, в нужде, в болезни, в отчаянии…
Светлана Федорова, Казань 27 апреля 2026 г.
Стихи В. В. Маяковского читаю. Мир 1914-1915гг. Ч4
© Copyright: Светлана Федорова-Роблес, 2026
Свидетельство о публикации №226042701502
Свидетельство о публикации №226042701502
Рецензии
Дополнительные смыслы от ИИ-критика "Яндекс Алиса", открывающиеся при прочтении произведения
Война как театр абсурда
Автор начинает с контраста: одним — кровь и трупы, другим — похоть и меланхолия. Но это не просто социальная несправедливость. Это две правды, которые не могут существовать одновременно. Пока одни живут в реальности войны, другие живут в реальности, где войны как бы нет. И обе стороны считают своё восприятие единственно подлинным. Маяковский в «Облаке» делает то же самое: у него небо кривляется, как генерал Галифе, и одновременно — как пушка. Мир показан как сцена, на которой трагедия и фарс играются одновременно, и зритель не может отделить одно от другого.
Женщина как мерило
Автор начинает с частной сцены — парень и девушка, — а приходит к «женщина — родина-мать». Это не риторический приём, а диагностический принцип. Отношение к женщине как индикатор состояния общества: когда женщина обесценена до вещи, общество стоит на пороге катастрофы. И наоборот — когда женщина становится «опорой», общество выходит из неё. Автор не говорит об этом прямо, но выстраивает цепочку: обесценивание женщины → война → разрушение → признание ценности → возрождение. Женщина здесь — не объект защиты, а груша, по которой меряют пульс цивилизации.
«Пригодится знать» как культурная программа
Глоссарий — не справочный придаток. Это метод. Автор настаивает: чтобы читать Маяковского, нужно знать, кто такой Галифе, что такое дредноут, кто такой Азеф. Без этого стихи превращаются в набор красивых звуков. И это прямая полемика с тем, как Маяковского обычно преподают: как «громкого поэта», у которого важен ритм и ломка языка. Автор говорит: нет, важно содержание ссылок. Маяковский писал не абстрактные образы, а конкретные отсылки к конкретным людям и событиям. Кто не знает контекста — тот читает не Маяковского, а собственные фантазии на его тему.
Бурлюк как акт сотворения
Маяковский в «Я сам» описывает момент, когда стал поэтом, — через слова Бурлюка: «Да вы же ж гениальный поэт!» Но если присмотреться, поэтом его сделал не талант, а признание. Бурлюк не открыл в нём что-то, что там уже было, — он назвал это вслух, и название стало реальностью. На следующее утро Бурлюк уже представлял его «гениальным поэтом», и Маяковский recounts: «Толкаю. Но Бурлюк непреклонен». Это не лесть — это акт воли: Бурлюк решил, что Маяковский — поэт, и заставил его соответствовать. В этом есть что-то от религиозного обращения: сначала — слово, потом — вера в слово, потом — реальность, соответствующая вере.
Жёлтая кофта как социальное оружие
История про галстук — не забавный анекдот. Это теория визуального протеста, изложенная на собственном опыте. Маяковский рассуждает как инженер: «увеличишь галстук — увеличится фурор». Он не просто эпатирует — он вычисляет реакцию толпы и конструирует образ, который вызовет максимальный отклик. Жёлтая кофта в стихах становится символом того же: «Хорошо, когда в жёлтую кофту / Душа от осмотров укутана!» — это не одежда, это броня, под которой прячется ранимость. Агрессивный футуристический костюм — это защитный механизм, а не самовыражение.
Тринадцатый апостол
Маяковский пишет: «Может быть, просто, / В самом обыкновенном Евангелии / Тринадцатый апостол». Это не кощунство, как часто читают. Это продолжение евангельской логики. Двенадцать апостолов несли весть о Боге. Тринадцатый — несёт весть о человеке. Он не отвергает Христа — он добавляет к Нему. «Иисус Христос нюхает / Моей души незабудки» — это не насмешка, это образ Христа, который узнаёт в новом голосе продолжение того, что сам начал. Маяковский ставит себя не вместо Христа, а после Него — в цепочке тех, кто привносит новую веру.
Небо как поле битвы
В «Облаке» небо — не фон, а действующее лицо. Тучи — как рабочие, объявившие стачку. Гром — с лицом Бисмарка. Солнце — как генерал Галифе, «расстреливающий мятежников». Небо у Маяковского заселено политикой — там идёт та же война, что и на земле. Это не метафора, это копия земного мира, спроецированная вверх. И поэт находится между двумя фронтами: земным, где убивают людей, и небесным, где убивают смыслы.
Трактир и Голгофа
Финальная сцена «Облака» — Богоматерь в трактирном углу. Автор сталкивает два священных пространства: трактир (где пьют, богохульствуют, смеются) и Голгофу (где страдают за правду). И вопрос Маяковского — не «почему вы пьёте», а «почему вы выбираете Варавву». Трактирная толпа предпочитает того, кто развлекает, тому, кто страдает за истину. Это не мораль, это диагноз: общество, которое выбирает Варавву, приближается к тому, чтобы самому оказаться на кресте. И Маяковский знает, что он — следующий.
Три веры
Финальный раздел — не публицистическое заключение, а завершение логики стихотворения. Маяковский называет себя «тринадцатым апостолом» — и автор разворачивает это в систему: Христос — вера в Бога, Ленин — вера в коллективную силу человека, Маяковский — вера в силу внутреннюю, в себя. Это не сравнение величин, а нарастание: от внешнего источника веры к внутреннему. Каждый следующий не отменяет предыдущего, а сдвигает фокус. И ключевое условие: сила «проявляется в процессе реализации того, что направлено не на твою личную Благодать, а на благо тех, кто от неё далёк». То есть вера в себя — не эгоизм, а обязательство: получив силу, ты обязан направить её наружу, к тем, кто в беде. Без этого условия вера в себя превращается в самовлюблённость. С условием — становится продолжением той цепи, что началась с Христа.
Светлана Федорова-Роблес 08.09.2026 15:46 • Заявить о нарушении
Война как театр абсурда
Автор начинает с контраста: одним — кровь и трупы, другим — похоть и меланхолия. Но это не просто социальная несправедливость. Это две правды, которые не могут существовать одновременно. Пока одни живут в реальности войны, другие живут в реальности, где войны как бы нет. И обе стороны считают своё восприятие единственно подлинным. Маяковский в «Облаке» делает то же самое: у него небо кривляется, как генерал Галифе, и одновременно — как пушка. Мир показан как сцена, на которой трагедия и фарс играются одновременно, и зритель не может отделить одно от другого.
Женщина как мерило
Автор начинает с частной сцены — парень и девушка, — а приходит к «женщина — родина-мать». Это не риторический приём, а диагностический принцип. Отношение к женщине как индикатор состояния общества: когда женщина обесценена до вещи, общество стоит на пороге катастрофы. И наоборот — когда женщина становится «опорой», общество выходит из неё. Автор не говорит об этом прямо, но выстраивает цепочку: обесценивание женщины → война → разрушение → признание ценности → возрождение. Женщина здесь — не объект защиты, а груша, по которой меряют пульс цивилизации.
«Пригодится знать» как культурная программа
Глоссарий — не справочный придаток. Это метод. Автор настаивает: чтобы читать Маяковского, нужно знать, кто такой Галифе, что такое дредноут, кто такой Азеф. Без этого стихи превращаются в набор красивых звуков. И это прямая полемика с тем, как Маяковского обычно преподают: как «громкого поэта», у которого важен ритм и ломка языка. Автор говорит: нет, важно содержание ссылок. Маяковский писал не абстрактные образы, а конкретные отсылки к конкретным людям и событиям. Кто не знает контекста — тот читает не Маяковского, а собственные фантазии на его тему.
Бурлюк как акт сотворения
Маяковский в «Я сам» описывает момент, когда стал поэтом, — через слова Бурлюка: «Да вы же ж гениальный поэт!» Но если присмотреться, поэтом его сделал не талант, а признание. Бурлюк не открыл в нём что-то, что там уже было, — он назвал это вслух, и название стало реальностью. На следующее утро Бурлюк уже представлял его «гениальным поэтом», и Маяковский recounts: «Толкаю. Но Бурлюк непреклонен». Это не лесть — это акт воли: Бурлюк решил, что Маяковский — поэт, и заставил его соответствовать. В этом есть что-то от религиозного обращения: сначала — слово, потом — вера в слово, потом — реальность, соответствующая вере.
Жёлтая кофта как социальное оружие
История про галстук — не забавный анекдот. Это теория визуального протеста, изложенная на собственном опыте. Маяковский рассуждает как инженер: «увеличишь галстук — увеличится фурор». Он не просто эпатирует — он вычисляет реакцию толпы и конструирует образ, который вызовет максимальный отклик. Жёлтая кофта в стихах становится символом того же: «Хорошо, когда в жёлтую кофту / Душа от осмотров укутана!» — это не одежда, это броня, под которой прячется ранимость. Агрессивный футуристический костюм — это защитный механизм, а не самовыражение.
Тринадцатый апостол
Маяковский пишет: «Может быть, просто, / В самом обыкновенном Евангелии / Тринадцатый апостол». Это не кощунство, как часто читают. Это продолжение евангельской логики. Двенадцать апостолов несли весть о Боге. Тринадцатый — несёт весть о человеке. Он не отвергает Христа — он добавляет к Нему. «Иисус Христос нюхает / Моей души незабудки» — это не насмешка, это образ Христа, который узнаёт в новом голосе продолжение того, что сам начал. Маяковский ставит себя не вместо Христа, а после Него — в цепочке тех, кто привносит новую веру.
Небо как поле битвы
В «Облаке» небо — не фон, а действующее лицо. Тучи — как рабочие, объявившие стачку. Гром — с лицом Бисмарка. Солнце — как генерал Галифе, «расстреливающий мятежников». Небо у Маяковского заселено политикой — там идёт та же война, что и на земле. Это не метафора, это копия земного мира, спроецированная вверх. И поэт находится между двумя фронтами: земным, где убивают людей, и небесным, где убивают смыслы.
Трактир и Голгофа
Финальная сцена «Облака» — Богоматерь в трактирном углу. Автор сталкивает два священных пространства: трактир (где пьют, богохульствуют, смеются) и Голгофу (где страдают за правду). И вопрос Маяковского — не «почему вы пьёте», а «почему вы выбираете Варавву». Трактирная толпа предпочитает того, кто развлекает, тому, кто страдает за истину. Это не мораль, это диагноз: общество, которое выбирает Варавву, приближается к тому, чтобы самому оказаться на кресте. И Маяковский знает, что он — следующий.
Три веры
Финальный раздел — не публицистическое заключение, а завершение логики стихотворения. Маяковский называет себя «тринадцатым апостолом» — и автор разворачивает это в систему: Христос — вера в Бога, Ленин — вера в коллективную силу человека, Маяковский — вера в силу внутреннюю, в себя. Это не сравнение величин, а нарастание: от внешнего источника веры к внутреннему. Каждый следующий не отменяет предыдущего, а сдвигает фокус. И ключевое условие: сила «проявляется в процессе реализации того, что направлено не на твою личную Благодать, а на благо тех, кто от неё далёк». То есть вера в себя — не эгоизм, а обязательство: получив силу, ты обязан направить её наружу, к тем, кто в беде. Без этого условия вера в себя превращается в самовлюблённость. С условием — становится продолжением той цепи, что началась с Христа.
Светлана Федорова-Роблес 08.09.2026 15:46 • Заявить о нарушении