Зачем же тебе зеркало?

Щелк.

Темнота заполнила комнату. Перед глазами еще стояли световые блики. Раз. Два. Я проморгался. Легче. Мое место было нагрето собакой, что уже, вероятно, видела тридесятый сон. Начав видеть свою комнату, я аккуратно дошел до кровати.

Вдох. Выдох.

Я потянулся, растягивая свои мышцы, чтобы получить неимоверное удовольствие от сна после тяжелого рабочего дня.

- Фух. – сказал я и начал как мышка залезать под одеяло.

Фрр.

Задев свою собаку, что уже давно легла спать, я улыбнулся и закутался, закрывая глаза. Неимоверный поток мыслей бился прибоем об сонную пелену.

Вш. Вш. – было у меня в голове.

Немой шум комнаты одновременно давил, но сдержано. Ветерок, что заглядывал через приоткрытое окно и оставался погостить в моей комнате, чуть развивал волосы.

Свежо.

Вш. Вш.

Я уже не помню, что делал сегодня. Или помню? Не знаю. Так хорошо.

Вш. Вш.

Я.  Да… А… Тогда… А… Есл…

Она вошла не в комнату - вошла в тишину, и та сгустилась, сделалась вязкой, как воздух перед грозой. Сперва возник запах - не духи, а тоньше: так пахнут старые томики стихов, забытые на антресолях, или первый снег, оседающий в ладони каменных статуй. Потом - она сама.

Черные брюки тяжело струились к полу; в их движении таилась ленивая грация, которая не требует спешки. Водолазка облегала хрупкие плечи, но хрупкость эта ничего не обещала - так тонкий лёд ничего не обещает ступившему на него, кроме гибели.

Волосы, каштановый хаос, падали на плечи неровными волнами, и чудилось - ветер уложил их в собственный, дикий порядок. Челка почти скрывала бровь, уводя взгляд прямо к глазам.

Глаза были цвета торфяного озера на закате - никакой позолоты, одна холодная глубина. Смотреть в них дольше секунды значило увидеть не её душу, а собственное отражение, и оно не понравилось бы.

Вокруг глаз лежали легкие тени - следы бессонных ночей, проведённых в раздумьях, никому не доступных.

А потом я заметил иное.

Дрогнули ресницы - она скользнула взглядом по пыльному абажуру. Прикусила губу, уловив мелодию дождя. Тонкие пальцы, под прозрачной кожей которых голубели вены, теребили край рукава. Жест невольный. Ребяческий. Предательский.

Под ледяной неподвижностью, глубоко-глубоко, угадывался жар - как свет за плотными шторами, который способен в одно мгновение залить всё, если ткань дрогнет. Но штора была тяжела, и свет спал.

Она сделала шаг. Тишина вздрогнула и раскололась. За окном, в пелене мороси, вздохнул и зажегся первый, одинокий фонарь.

И тогда - не двигаясь с места, не разжимая губ - она спросила:

- Зачем же тебе зеркало?

Я хотел ответить, но понял вдруг, что зеркала в комнате нет. Никогда не было. И она стоит не передо мной, а передо мной-невидимым, как перед гладью, в которую глядятся, не дыша. Она поправила прядь - и я почувствовал холод на собственном виске.

- Глупый, - произнесла беззвучно, - ты и есть моё зеркало.

Вш. Вш.

Я открыл глаза. В комнате было утро. Собака спала, привалившись тёплым боком к моей ноге. На тумбочке - там, где ещё вчера лежала стопка книг, - стояло маленькое зеркальце в серебряной оправе, которого я не покупал. Я взял его, боясь дышать.

Из глубины амальгамы на меня глядели карие глаза. Мои?

Я улыбнулся. Отражение улыбнулось в ответ - чуть медленнее, чем следовало бы.
И тогда я прошептал: «Зачем же тебе зеркало?» - и услышал собственный голос из стекла:

- Чтобы ты иногда становился мною. А я - тобой. Чтобы ты не забывал, кого носишь в себе.

Я поставил зеркальце на место и закрыл его книгой.

Собака пошевелилась во сне и вздохнула - почти как та тишина, когда фонарь зажёгся впервые.