Одолень-трава ч. 8 Дорожные откровения

— Дорога в Смоленск обычно занимает два дня: через леса, мимо деревень, по этой укатанной грунтовой дороге, — рассказывал Максим Николаевич.

Я полусидел в телеге рядом с ним, осторожно поправляя повязку на плече. Периодически я шептал шёпотки на быстрое излечение, но рана ещё ныла.

К вечеру погода испортилась: небо было в тучах, воздух стал прохладнее. Лес становился гуще. Высокие сосны выстроились вдоль дороги, их ветви переплетались над головами, образуя тёмный тоннель. Ветви скрипели, казалось, они переговариваются о чём-то своём, древнем и тайном.

— Пора вставать на стоянку, — сказал один из двоих сопровождающих нас охранников.

Максим Николаевич приподнялся, оглядываясь по сторонам.

— Вон тот пролесок выглядит подходящим, — указал он.

Мы свернули с дороги и вскоре нашли небольшую поляну, окружённую старыми соснами. Здесь было тихо, лишь изредка доносились крики птиц да шорох ветвей. Сумерки уже начали менять облик леса, готовя его ко сну, делая привычные очертания деревьев загадочными и чужими.

— Ну что, Василь, разводим костёр? — бодро спросил Максим Николаевич, помогая мне спуститься с телеги.

— Разводим, — усмехнулся я. — Только давайте сначала проверим, не притаился ли тут кто-нибудь из тех, кто любит поджигать конюшни.

Максим Николаевич невольно вздрогнул:

— Да уж, после той ночи я теперь вздрагиваю от каждого шороха.

Мы огляделись, собрали сухие ветки, разожгли костёр. Пламя взметнулось вверх, отбрасывая причудливые тени. Я устроился поближе к огню, чувствуя, как тепло проникает в уставшее тело.

Возница Ермолай колдовал с котелком, готовя душистый походный чай. Охранники устраивали лошадей и тоже доставали свои припасы. Максим Николаевич достал из сумки хлеб, сыр.

— Угощайся, — указал он мне. — Не царский ужин, но лучше, чем ничего.

— И на том спасибо, — улыбнулся я. — А то я уже начал думать, что придётся охотиться на местных белок.

— О, это было бы зрелищно, — рассмеялся Максим Николаевич. — Ведун гоняется за белками!

— Ведун гоняется не за белками, а за спокойствием, — парировал я. — И пока что-то мне подсказывает, что оно от нас далеко.

Максим Николаевич посерьёзнел. Он помолчал, глядя на пламя, потом тихо сказал:

— Василь… Я должен тебе кое-что рассказать. То, что стало причиной всего этого кошмара.

Я насторожился:

— Слушаю.

— Мой дядя, — начал Максим Николаевич, — оставил мне очень крупное завещание. Большое имение и фабрика в Санкт-Петербурге. Сам он наследников не имел: первая жена умерла давно, а последующие две так и не родили детей. Поэтому он решил завещать всё своему племяннику — то есть мне.

— Понятно, — кивнул я. — Кому-то это не понравилось.

— Именно, — вздохнул Максим Николаевич. — Об этом прознала его нынешняя жена. Она обратилась к цыганскому чародею, чтобы сжить со свету и дядю, и меня и, соответственно, всё унаследовать.

— Цыганский чародей? — я нахмурился. В груди похолодело: дело оказалось куда серьёзнее, чем я думал.

— Мы узнали об этом, посетив проверенную гадалку-ворожею, — продолжил Максим Николаевич. — Она пообещала, что справится с тем чародеем. Мы с дядей везли ей деньги за помощь, он настоял на этом. Однако, приехав в Дорогобуж, мы узнали, что она скоропостижно скончалась. Далее мы не знали, что делать, и решили остановиться в трактире «Дубовый лист» — и дальше произошла вся эта история.

Я помолчал, обдумывая услышанное. Пламя костра трепетало, отбрасывая на наши лица оранжевые блики. Где-то в глубине леса раздался протяжный вой — то ли волк, то ли что-то иное. Волосы на затылке невольно зашевелились.

— Значит, — медленно произнёс я, — за вами охотятся не просто воры. За вами охотится чародей, и он явно не собирается останавливаться.

— Получается, так, — кивнул Максим Николаевич. — И теперь я не знаю, куда ехать. В Смоленск к матери и малому брату? В Санкт-Петербург вступать в наследство? Или лучше скрыться на время где-нибудь в глуши?

— В глуши тоже могут найти, — покачал головой я. — Чародеи чувствуют людей, а вы — наследник большого состояния. Вы для них — лакомый кусок.

— Что же делать? — Максим Николаевич посмотрел на меня с надеждой.

— Для начала — не паниковать, — спокойно сказал я. — У нас есть преимущество: мы знаем, что за нами охотятся. А ещё у нас есть я.

— И что ты можешь сделать? — с любопытством спросил Максим Николаевич.

— Много чего, — подмигнул я. — Например, я могу поставить защиту вокруг нашего лагеря. Могу определить, если кто-то будет подкрадываться. А ещё могу сварить отвар, который собьёт со следа любого чародея.

— Звучит обнадеживающе, — улыбнулся Максим Николаевич. — Но всё равно как-то жутковато.

— Жутковато — это когда посреди ночи из леса выходит что-то с горящими глазами, — хмыкнул я. — А пока у нас просто неспокойно.

Максим Николаевич рассмеялся:

— Ты умеешь подбодрить, Василь.

— Стараюсь, — улыбнулся я в ответ. — А теперь давайте ужинать и устраиваться на ночлег. Потом пройдусь — проверю, нет ли поблизости чего подозрительного. А вы поспите. Завтра будет тяжёлый день.

Снова послышался вой, разноголосый и уже громче.

Пока Максим Николаевич устраивался у костра, я решил обойти лагерь. Ермолай, возничий, как раз проверял упряжь лошадей. Он что-то напевал себе под нос, похлопывал коней по холкам, поправлял постромки.

— Ну что, красавицы, — бормотал он, — отдохнём тут маленько, а завтра дальше двинем. Недолго уже осталось…

Я остановился в нескольких шагах, наблюдая за ним. Всё казалось спокойным, но что-то царапало по нервам. Я напрягся, вглядываясь в сумрак леса. Тени между деревьями казались слишком густыми, слишком неподвижными.

Вдруг Ермолай замер на полудвижении. Его рука так и осталась на холке лошади, пальцы вцепились в гриву. Он выпрямился, но не обернулся — просто застыл, будто изваяние.

— Ермолай? — окликнул я.

Он не ответил. Даже не дрогнул.

Лошади забеспокоились: первая кобыла захрапела, начала переступать с ноги на ногу, вторая нервно мотнула головой, натягивая повод. Их глаза блестели в свете костра, уши прижаты к голове.

Я сделал шаг вперёд и вдруг заметил тонкую серую дымку, выползающую из-за деревьев словно щупальце. Она скользила по земле, извиваясь и тянулась прямо к ногам возничего.

— Что за… — начал я, но тут же замолчал.

Дымка обвила лодыжки Ермолая, поднялась выше, оплетая голени, колени. Его плечи дрогнули, но он не шевелился. Голова медленно повернулась — не как у живого человека, а механически, с едва слышным хрустом в шее. Глаза были открыты, но в них был лишь тусклый, неживой блеск.

— Василь… — прошептал он чужим, безжизненным голосом. — Иди сюда… помоги мне…

Голос был его, но интонации — чужие, ледяные, будто кто-то говорил его устами.

Лошади заржали в голос, начали бить копытами. Одна из них рванулась в сторону, натягивая привязь.

— Тихо, тихо, — бросил я коням, не отрывая взгляда от Ермолая.

Серая дымка уже обвила его бёдра, подбиралась к груди. Его руки безвольно опустились вдоль тела, пальцы скрючились, как когти. Он сделал шаг вперёд — не сам, его будто тянуло невидимой нитью. Ещё шаг — и он оказался бы в темноте, за пределами света костра.

— Стой! — резко крикнул я, бросаясь к нему.

В тот же миг дымка рванулась вверх, окутывая его шею и плечи. Лицо Ермолая исказилось: на мгновение в глазах промелькнула мольба о помощи.

Я схватил его за плечо, крепко сжал. Кожа под пальцами была ледяной, словно он уже несколько часов стоял на морозе.

— Пробудись, человек, от морока освободись, силой моей защитись! Кровь к крови, дух к духу, воля к воле — я разрываю путы! — произнёс я, вкладывая в слова всю свою силу.

Ладонь закололо, по венам пробежала горячая волна. Я почувствовал, как что-то сопротивляется — невидимая сила, холодная и злобная, не желающая отпускать свою добычу. Но я усилил хватку, прошептал ещё раз:

— Именем предков, именем земли, именем огня — прочь, прочь, прочь!

Серая дымка вздрогнула, зашипела, как раскалённый уголь в воде, и рассыпалась клочьями тумана. Ермолай резко выдохнул, закашлялся, схватился за грудь. Его колени подкосились, и я едва успел подхватить его.

— Василь?.. — прошептал он, глядя на меня уже своими глазами, полными жизни, страха, непонимания. — Что это было?

— Нечто пыталось сбить тебя с пути, — ответил я, помогая ему выпрямиться. — Больше не подпущу.

Он дрожащей рукой вытер пот со лба, оглянулся на лес.

— Кажись… кто-то звал меня. Говорил, что там, в темноте, меня ждёт покой. И я почти пошёл.

— Больше не пойдёшь, — твёрдо сказал я. — Я рядом.

Лошади понемногу успокоились, но всё ещё нервно переступали. Я похлопал ближайшую по шее:

— Всё хорошо, красавица. Всё позади.

Ермолай глубоко вздохнул, расправил плечи:

— Спасибо, Василь. Не знаю, что бы со мной было…

— Было бы плохо, — усмехнулся я. — Но теперь всё в порядке. Иди к костру, отогрейся. Я ещё обойду лагерь — проверю, нет ли ещё какой пакости.

Он кивнул и побрёл к огню, то и дело оглядываясь на лес. А я остался стоять, вглядываясь в темноту. Где-то там, за деревьями, кто-то наблюдал за нами. И он не собирался отступать.

Я поднялся, взял небольшой мешочек с травами — душицей, полынью и зверобоем, — и вышел на край поляны.

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как дрожит во мне древняя сила, пробуждённая одолень-травой. Осторожно высыпал из мешочка сухую смесь трав, начал очерчивать круг вокруг лагеря — сначала по часовой стрелке, затем против. Каждое движение было выверено, каждое слово — взвешено.

— Земля-матушка, защити, огонь-батюшка, сохрани, ветер-братец, предупреди, вода-сестра, очисти. Кто с добром — пусть пройдёт, кто со злом — пусть сгинет. Оберег сей крепок, слово моё твёрдо, воля моя сильна. Да будет так!

Воздух вокруг задрожал, словно покрылся невидимой плёнкой. В темноте заискрили едва заметные голубые огоньки, очерчивая границы оберега. Они мерцали, как светлячки, но я знал: это не просто свет — это защита.

Вернувшись к костру, я увидел, что Максим Николаевич уже спит, его дыхание стало ровным и спокойным. Один из охранников нёс дозор, второй спал. Ермолай тоже устроился неподалёку. Я сел у огня, вглядываясь в темноту леса. Где-то вдалеке снова раздался вой, но теперь он звучал дальше, будто что-то отступило перед созданной мной защитой.

Пламя костра танцевало, отбрасывая тени, а ночь окутывала лес таинственной тишиной. Но теперь, с обережным кругом вокруг нас, лагерь был островком безопасности в этом мире, полном опасностей.