Поцелуй спящей красавицы. Глава 3

Глава 3

На территории областной больницы Волгограда, почти в самой глубине комплекса, среди густых деревьев и петляющих аллей стоит старое здание. Оно напоминает покосившегося многоглазого гнома. Выцветшие стены, отколовшаяся штукатурка; в некоторых местах проглядывают обожжённые кирпичи и ржавые трубы, тянущиеся вдоль стен, словно застывшие жилы. Здание окружено небольшой площадкой со старыми лавочками, укрытыми в тени таких же старых тополей. Вся больница — не самое радостное место, но это отделение, можно сказать, одно из самых мрачных, почти гнетущее по своему ощущению. Люди, никак не связанные с медициной, чувствуют это, едва начинают приближаться к нему. Широкие окна за металлическими прутьями решёток, издали похожие на огромные мутные глаза, оглядывают каждого прохожего своим бессмысленным, тяжёлым взором. Как многоглазое существо, здание пристально наблюдает за каждым постояльцем, которого выпускают погулять на минуту-другую, словно не желая отпускать. В то же время в зрачках этого здания скрываются размеренные, вязкие движения пациентов, бродящих под воздействием нейролептиков внутри узких комнат. Эти люди напоминают потерянных зверьков, заблудившихся в собственных ощущениях. У главного входа, на площадке, стоят скамейки, на которых изредка, в послеобеденный перерыв, можно увидеть сонных людей в домашних тапочках и халате (если это женщина) или в пёстрой пижаме (если это мужчина), погружённых в свою тягучую полудрёму. Пациентов всегда что-то объединяет. Например, если подняться на шестой этаж хирургического отделения, то можно заметить, что у большинства больных по бедро ампутирована конечность, забинтованы после операции лодыжки, обёрнута, как в кокон, компрессионным бинтом нога — и так далее, и тому подобное. Даже если встретить на улице такого больного, спокойно выкуривающего свою запрещённую лечащим врачом сигарету, то можно легко определить, что этот пациент именно из сосудистой хирургии — по его походке, по его движениям, по особому, узнаваемому отпечатку страдания.
А вот пациенты того странного, вышеописанного здания — совсем иные, по-своему особенные. Большинство из них не считают себя больными, но, может быть, даже наоборот: им кажется, что болен скорее мир вокруг, тогда как им открыто нечто особенное, недоступное прочим. В их голове разворачивается целый мир, неведомый другим людям, плотный и убедительный. У каждого он свой: у кого-то этот мир сводится к тёмной, тесной комнате без окон, давящей и безысходной; у кого-то это целый портал в другое измерение, через который с ними говорят инопланетные существа или сам Бог, и эти голоса звучат вполне реально. Они слышат настойчивых и непреклонных существ, говорящие им, что делать, куда идти и кто они такие. К ним приходят люди, которых почему-то видят только они, но эти встречи для них не менее реальны, чем любые другие. Когда эти видения становятся настолько плотными, выпуклыми, осязаемыми, почти материальными, чрезвычайно трудно поверить, что это всего лишь так называемые галлюцинации. Этим, как им кажется, глупым врачам невдомёк, что существует нечто иное, не поддающееся их пониманию и наблюдению. Может быть, именно поэтому врачи и ставят такие сложные, пугающие диагнозы. Даже сами слова в этих диагнозах звучат странно и чуждо: кататония, шизофрения, неврастения, биполярное расстройство, обсессивно-компульсивное расстройство — и так далее, и тому подобное. Эти болезни называют душевными. И даже те, кто не верит в существование некой невидимой субстанции под названием «душа», всё равно не находят для них другого, более точного обозначения.
Не задавались ли вы вопросом: душа человека так же устроена, как тело? Или же, наоборот, тело лишь принимает форму души, становится её отражением? Но ведь в любом случае это как-то связано, неразрывно переплетено. А не замечали ли вы, что, когда человек меняется внутренне, это неизбежно отражается и на его внешности, на его лице, на его взгляде? К примеру, вы долго не встречались с каким-то своим знакомым и вдруг, неожиданно столкнувшись с ним, едва не прошли мимо, потому что он стал совсем другим, почти неузнаваемым. Кто-то со временем преображается и хорошеет, словно внутренний свет начинает проступать наружу; кто-то, наоборот, постепенно превращается из писаного красавца в этакого сгорбленного, потускневшего уродца, будто жизнь выжгла в нём что-то важное. А бывает и так, что когда два человека проводят слишком много времени рядом друг с другом, они как будто начинают приобретать внешнее сходство, едва уловимое, но всё же заметное. Возможно, это происходит потому, что их души становятся похожими, начинают звучать в унисон? Вне всякого сомнения, гниение души, как и её преображение, отражается на нашем теле, на нашем лице, в наших чертах. Наверное, наша душа тоже имеет свою анатомию, своё сложное, ещё не изученное строение, для понимания которого пока не придумали методов исследования. Поломавшись или выйдя из строя, эти условные органы души не могут быть полностью вылечены никакими медикаментами или приёмами, какими бы современными они ни были. Ведь для лечения духовного физические средства оказываются малоэффективны, почти бессильны. И всё лечение сводится к заглушению симптомов, создающему лишь иллюзию душевного спокойствия, зыбкую и непрочную. То есть делает человека более или менее похожим на нормальных людей, на стандартных, на людей с шаблонным пониманием приемлемого поведения, подогнанных под общий ритм. Так, чтобы не слишком коробить тех, кто убеждён, что находится вполне в своём уме, раз у него присутствует адекватная самокритика и более или менее ясное сознание, и кто не желает заглядывать глубже, туда, где всё уже не так однозначно.
Но подвох заключается в том, что душа — это как рояль, внутри которого спрятаны струны разной толщины и напряжения. И если хотя бы одна струна перетянута слишком сильно или, наоборот, чрезмерно ослаблена, то уже нельзя назвать весь инструмент по-настоящему настроенным. Однако можно играть в той тональности, где не будет задействована именно эта «проблемная» клавиша. Ведь, по сути, можно исполнить практически любую мелодию, используя разные звукоряды и обходные гармонии. И тогда будет создаваться полная иллюзия, что с инструментом всё в порядке. Так почти всё население планеты живёт с расстроенными струнами души, которые они просто стараются не затрагивать в повседневной жизни, интуитивно обходя их стороной. И это умение тонко маскироваться, подстраиваться и избегать болезненных точек даёт им негласное право считаться душевно здоровыми людьми.
Но иногда случается так, что в определённых ситуациях всё же задеваются эти перетянутые или, наоборот, ослабленные струны, и тогда звук становится резким, режущим слух, почти невыносимым. Вот тогда человека в лучшем случае обрекают на ярлык идиота, а в худшем отправляют в подобные заведение, которое в народе называют просто и без прикрас — дурдом. Куда и попала наша героиня Астрид. Кстати, стоит отметить, что доцент кафедры психиатрии, учебная база которого располагается именно на территории областной больницы, терпеть не может, когда подобным образом называют психиатрические клиники, считая это грубым и уничижительным упрощением. Однако первое, что сказала Астрид, когда открыла глаза и увидела перед собой белую кучку врачей, столпившихся в тесной палате во время утреннего обхода, было:
— Вы что, меня в дурку упрятали?
— Почти, но не совсем, — ответил внушительных размеров дежурный врач-психиатр, спокойно и равнодушно, будто это был привычный вопрос.
Астрид затуманенным, ещё не до конца собравшимся воедино взглядом окинула этих «психов в белых халатах» и, почувствовав, как в горле резко сдавило от сухости, сделала попытку встать. Но тут же ощутила, что в запястья впились грубые ремни, причиняя острую, жгучую боль, так что она невольно скорчилась и резко вдохнула сквозь зубы. Как и в реанимации, её снова привязали к кровати, фиксируя тело так, словно оно могло стать опасным. И когда она уже окончательно пришла в себя, то обнаружила, что лежит в нелепой, слишком большой пижаме, по палате туда-сюда бродят полусонные пациенты, а точнее — пациентки. Женщины разных возрастов и национальностей, которых объединяло одно — совершенно отсутствующий, словно выжженный изнутри взгляд, затуманенный действием антипсихотиков.
В палате было пять коек. Астрид лежала у окна без занавесок, но зато с решётками, холодными и безмолвными, как часть самого здания. Напротив лежала тучная женщина, которая стянула с себя пижаму и без всякого стыда открыла всю свою телесную уязвимость на всеобщее обозрение, утратив любые границы. Женщина неистово кричала, звала маму и ревела, захлёбываясь собственным голосом. Хотя на вид ей было около шестидесяти лет, она причитала, выла и капризничала, как маленькая девочка, застрявшая в чужом взрослом теле. У другого окна стояла пациентка лет восьмидесяти. Она то склонялась над кроватью, то тянулась к окну, будто пыталась поймать что-то невидимое за стеклом. Пальцы её без устали трудились над невидимой пряжей, которую она скручивала, вытягивала, выравнивала, с упорством, не поддающимся объяснению. А затем наматывала всё это на такой же невидимый клубок, словно создавая собственную реальность из пустоты. Губы её шелестели, как сухие осенние листья, бормоча под нос что-то невнятное, рассыпающееся в воздухе.
Вдоль стены, измазанной жирными пятнами и чем-то коричневым, стояли ещё две кровати. Одна из них была пустая, но смятая, что явно свидетельствовало о недавнем присутствии ещё одной постоялицы. Рядом расположилась другая койка, на которой лежала женщина примерно сорока лет. Она была полностью седая, сгорбленная, костлявая, с впалыми щеками, будто время прошло по ней острыми зубьями. Тёмно-синие круги под глазами придавали её лицу необъяснимую, почти звериную свирепость. А самое главное — сам её взгляд, напоминающий взгляд запуганного, загнанного хищного зверя, блуждал по палате, цепляя каждого обитателя, и то и дело задерживался на беспомощной новенькой. Астрид отметила, что никто, кроме неё, не был связан. Они могли спокойно передвигаться по палате, выходить в коридор, вязать свою невидимую пряжу у окна, словно это было частью их странного, но уже привычного мира.
— Кто-нибудь меня понимает? — хриплым голосом спросила Астрид.
Никто даже не взглянул на неё.
— Мама! Помоги мне! — кричала голая тётка на соседней кровати. — Они звери, они хотят меня убить!
Бабушка у окна продолжала невнятно бормотать, развязывая узелки на воображаемых нитках. Лохматая седая женщина тоже что-то лепетала и всхлипывала, будто разговаривала сама с собой.
— Кто-нибудь меня слышит? — громче спросила Астрид.
Её голос звучал так низко и сипло, что она сама испугалась. К тому же каждое слово давалось ей с такой невыносимой болью, что перед каждым вопросом, остававшимся без ответа, приходилось собирать остатки сил и буквально заставлять себя говорить. Когда в памяти Астрид начала всплывать картина последних событий, она с холодной ясностью поняла: её попытка закончить своё жалкое существование провалилась. И провалилась настолько неудачно, что теперь она лежит в психушке.
В эту минуту в палату, прихрамывая и волоча за собой левую ногу, вбежала ещё одна женщина. Коротко выстриженные русые волосы торчали на её макушке ёжиком. Огромный нос, большие впалые глаза, широкий рот с тонкой полоской бледных губ. Она была грузная, сутулая, громкая — как иерихонская труба.
— Мать! — орала она во всё горло, держа в руках большой резиновый сапог. — Смотри, а как я на улицу-то пойду?!
Она подбежала к бабушке у окна и ткнула ей под нос свой единственный резиновый сапог. Ответа не последовало.
— Ты куда подевала второй сапог?! — продолжала она горланить, срываясь на визг.
— Мама! — вторила ей голая сумасшедшая. — Мама! Помоги! Они все хотят меня убить!
Астрид посмотрела на всю эту картину, и ей стало так плохо, что на мгновение потемнело в глазах. С брезгливостью и усталой обречённостью она пробормотала:
— Да уж… хуже уже некуда.
И тут голая соседка издала неимоверный звук, вырвавшийся из самых глубин её толстого кишечника — длинный, пронзительный, похожий на рычание спящего зверя. В ту же секунду вся палата потонула в едком, слезоточивом зловонии.
— Или есть куда, — прохрипела Астрид, изо всех сил напрягая нос, пытаясь как можно плотнее сузить ноздри и хоть как-то спастись от удушливого запаха.
И, словно подтверждая её мысль о том, что жизнь всегда способна стать ещё хуже, пациентка издала ещё несколько громких, тяжёлых, сотрясающих воздух пуков. Потом ещё один, и ещё, пока всё не завершилось влажным, хлюпающим испражнением. Крикливая женщина на минуту-другую умолкла. Задумчиво уставилась в потолок, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, затем просунула под себя руку и вытащила её уже с комком собственных экскрементов. Некоторое время она разглядывала его с почти детским любопытством, потом поднесла к носу, понюхала и с отвращением бросила на пол.
Бурый комок тяжело шмякнулся, расползаясь по грязному линолеуму. Женщина медленно начала подниматься: сначала села, затем не спеша свесила ноги с кровати, после чего встала и, повернувшись к Астрид спиной, принялась что-то высматривать на своей постели. И тут Астрид заметила под её лопатками зияющие пролежни почти на всю спину — гнойные, источающие смрад, с кусками омертвевшей ткани, отходящими от живой плоти.
Астрид многое могла бы вынести — ещё совсем недавно она сама валялась в собственном дерьме, — но это зрелище оказалось выше её сил. Её мгновенно вырвало. Рвотные массы фонтаном брызнули из искривлённого рта, обрызгав лицо, волосы, грудь. Кислое содержимое тут же попало в приоткрытые глаза, обжигая слизистую.
— Твою мать! — взревела Астрид. — Кто-нибудь, придите!
Она и сама не надеялась, что её кто-то услышит — слишком много здесь было тех, кто кричал так же отчаянно и безнадёжно. Но, к счастью, вскоре до неё донеслись чьи-то приближающиеся шаги.
— Что такое? У… обосралась, — спокойно протянул с порога более адекватный женский голос. — Света, позови сюда санитарку! Пусть уберёт здесь. Наш «депутат» наложил кучу. Скажи, чтобы поторопилась, а то она опять всё сожрёт. Потом нам от доктора влетит.
— Сейчас! — откликнулся голос, уже с коридорным эхом. — Лена! Иди в одиннадцатую палату!
— Подождёт! Я сейчас у Ванги полы домою! — ответила недовольная санитарка.
— Не подождёт! Иди сейчас, а то сама знаешь, что будет.
Астрид с недоумением сжала обожжённые веки, из которых градом текли слёзы.
«Какой депутат? Какая Ванга? — думала она, пытаясь хоть как-то удержаться в реальности. — Тут что, даже медсёстры больные на всю голову?..»
Кто-то вошёл в палату (видимо, это была санитарка Лена), побранился благим матом, и тут же послышались шуршание пакетов и простыней, плеск воды в ведре, тяжёлое, свистящее дыхание. Всё это сопровождалось непрекращающимися криками голой пациентки, которые, казалось, резали воздух. Когда слёзы немного омыли глаза, Астрид сделала осторожную попытку их открыть. Перед ней стояла молодая девушка в серо-жёлтом медицинском халате, надетом поверх синего хирургического костюма. Это показалось Астрид странным, почти нелепым. Ведь по голосу и по хриплому дыханию она была уверена, что Лена — старая, грузная женщина. Но Лене едва ли можно было дать больше двадцати лет.
— Лена, — тихо позвала Астрид.
— М-м… — отозвалась та, не оборачиваясь.
— Ты не могла бы меня развязать? Я очень хочу пить.
Лена, даже не взглянув в её сторону, загорланила на всю палату:
— Света! А эту суицидницу развязать можно?
— Какую? — донёсся голос из коридора.
— Ну, эту, которую в туалете нашли!
— Она как?
— Вроде тихо. Ты ей вколола десятичасовой укол?
— Да!
— Тогда я развязываю?
— Ну, попробуй.
Лена обернулась к Астрид и тут же презрительно закатила глаза.
— Ещё одна. У вас что тут, ансамбль? Одна через жопу, другая через рот! Вы достали!
— Чего там? — спросила медсестра Света.
— Да обрыгалась она! Когда это закончится?!
— Когда уволишься, — усмехнулась Света.
Лена ничего не ответила. Она принялась развязывать Астрид, матерясь как сапожник. Вонь усилилась — Лена размахивала перед её лицом грязными резиновыми перчатками, словно не замечая этого. Но Астрид всё покорно вытерпела. Теперь ей нужно было вести себя как можно тише и правильнее, чтобы её больше не связывали.
— Давно я здесь? — спросила Астрид, потирая отёкшие запястья.
— Почти сутки.
— Что со мной?
— Откуда я знаю?! Но, к счастью или к вашему сожалению, жить будете.
Лена закончила уборку, свернула пакеты, взяла ведро и побрела к выходу.
— Ах да! Тут вас приходили навещать, но вы спали.
— Кто?
— Танька из приёмного покоя. Скажу ей, что вы проснулись. Она хотела с вами о чём-то важном поговорить.
Астрид машинально погладила шею, которая неистово болела. Взяв с тумбочки пустой стакан, она тихо ответила, что не хотела бы ни с кем видеться. Лена лишь пожала плечами, пробормотала что-то на своём родном матерном языке и вышла.
Но, судя по всему, с желаниями Астрид здесь никто считаться не собирался. Уже вечером, после ужина, ей сообщили, что она может выйти в коридор и пообщаться с посетителем. Астрид провели через всё отделение, по которому бесцельно бродили потерянные пациенты. Кто-то читал, кто-то смеялся, а кто-то рыдал, не скрывая отчаяния. Некоторые зевали во весь рот, ковыряли в носу, чесали под мышками. Здесь даже была небольшая библиотека, которую Астрид не могла не заметить. В груди на мгновение слабо всколыхнулась её прежняя страсть к чтению, почти забытая, но всё ещё живая. Однако длилось это недолго: как только стеллажи с потёртыми корешками скрылись из виду, Астрид вновь погрузилась в тяжёлую, вязкую прострацию.
Повсюду пахло тушёной рыбой и отварной капустой. Даже запах еды казался отвратительным, удушливым, настолько здесь всё было пропитано мерзостью. Дойдя до двери, медсестра достала из кармана ключ и отперла её. Астрид вышла в другой, более светлый коридор. За её спиной дверь тут же снова заперли. Здесь уже не так резко пахло рыбой и капустой. Она прошла вдоль коридора и остановилась у следующей двери. Её тоже открыли, а когда она вышла — снова заперли на ключ. И за этой дверью оказался всего лишь ещё один коридор, вдоль которого стояли мягкие кушетки.
На одной из них спокойно сидела Таня. Увидев Астрид, она не встала, лишь слегка повернула голову в её сторону. Астрид неспешно подошла и присела рядом. Дежурная медсестра скрылась за дверью, дважды повернув ключ в замке.
Некоторое время Астрид и Таня сидели молча, разглядывая противоположную стену, покрытую масляной бежевой краской, которая местами уже начала отколупываться, обнажая серую штукатурку.
— Как мне вас называть? — наконец спросила Таня.
— Просто Астрид. И можно на «ты».
— Зачем ты это сделала?
Астрид молчала.
— Мы с тобой поговорили, а потом ты пошла и повесилась. Зачем ты это сделала?
Астрид усмехнулась. Видимо, эту честную, наивную медсестру привёл сюда голос совести.
— Да так… — ответила она, потирая ладони друг о друга. — Расстроилась из-за того, что люди верят в гороскопы.
— Что? — Таня в недоумении посмотрела на неё.
— Да ладно, расслабься, — криво усмехнулась Астрид. — Все на самом деле не так.
— А что тогда?
— Ну, это… Я обиделась, что ты так грубо со мной разговаривала. Понимаешь, я ведь всё-таки старше тебя. В наше время молодёжь была более скромная. Я так расстроилась, что даже жить не хотелось.
Астрид сидела, не двигаясь. Голос ее звучал глухо, без единого намека на шутку.
— Ты издеваешься? — раздражённо спросила Таня.
— Нет. Я серьёзно. Спроси, вон, даже у Кати.
— У какой Кати?
— Ах, я же вас не познакомила, — Астрид указала рукой на пустое место рядом с собой. — Вот, это Катя.
Таня побледнела, затем покраснела. Мелкая дрожь охватила её пересохшие губы, словно она и впрямь увидела перед собой призрака. Но когда Астрид криво улыбнулась, Таня вдруг исказила лицо яростью — от прежней миловидности не осталось и следа.
— Шутки решила шутить? — вскрикнула она.
— А что ещё делать в дурдоме?
— Ты что, думаешь, мне больше нечем заняться?! — рассвирепела Таня. — Думаешь, я прохлаждалась весь день и вот решила заглянуть в психушку под вечер?! Ты хоть знаешь, что я сегодня проработала тридцать шесть часов подряд?! Я домой хочу — умираю! Я даже свидание со своим парнем отменила!
— И что? — холодно выплюнула Астрид.
— А то, что мне есть чем заняться вместо того, чтобы тут торчать!
— Ну и не торчи. Чего припёрлась? Я тебя не звала.
— Я здесь ради тебя! Не валяй дурака. Тебе здесь не место. Ты должна выйти отсюда. Я принесу письмо из реабилитационного центра. Они тебя заберут. Только веди себя как подобает. Я ведь знаю, что ты не сумасшедшая… — голос Тани вдруг дрогнул, и она тихо добавила: — Ты страдаешь, но ты не сумасшедшая.
Таня резко встала, подошла к двери и дважды постучала. Пока в замке поворачивался ключ, она, не оборачиваясь, произнесла:
— Спокойной ночи. А то ещё повесишься из-за того, что с тобой как следует не попрощались.
Молодая девушка вышла, даже не оглянувшись. А если бы всё-таки оглянулась, то заметила бы, как крупные слёзы одна за другой медленно поползли по впалым щекам Астрид.
После её ухода Астрид побродила по затемнённому коридору, будто выискивая в каждом углу какой-то ответ, которого, возможно, и не существовало. Нет, ни в какой реабилитационный центр она не пойдёт. Зачем ей всё это? Ей больше не реабилитироваться. Такие, как она, не восстанавливаются.
Астрид решила, что останется здесь столько, сколько потребуется, а дальше — будет видно, куда ей податься. Она медленно прошлась по коридору, позвонила в дверь. Ей открыли, и она неспешно вошла обратно. Запах варёной рыбы и пареной капусты снова ударил в нос, заставив её невольно срыгнуть, словно организм отказывался принимать саму реальность этого места.
В последнее время она почти ничего не ела, и желудок отвергал любую пищу. Более того, с самого момента пробуждения она ощущала сильные рези внизу живота. Сначала они были не такими интенсивными и возникали лишь в момент опорожнения мочевого пузыря, но к вечеру боли стали настолько нестерпимыми, что Астрид казалось, будто при каждом мочеиспускании из неё вытекает кипящее масло. Давящие, изматывающие боли заставляли её бегать в туалет каждые пять минут, не давая ни передышки, ни надежды на облегчение. Моча сначала была тёмно-оранжевой, затем в ней появились бурые прожилки крови и гноя, а теперь она уже с ужасной отчётливостью ощущала, как из неё тяжело выскальзывают густые коричневые ошметки.
После разговора с Таней Астрид снова направилась в туалет. Там её настигло всё то же мучительное состояние. Боль усилилась, моча теперь выдавливалась вместе с кровью, заставляя её содрогаться от страданий. Противная дрожь прокатилась по всему телу, поднялась вверх и словно скопилась на макушке. Голова закружилась, в глазах помутнело, и из искривлённого рта вырвался мучительный стон. Астрид сделала над собой последнее усилие и вышла из кабинки.
Пройдя вдоль коридора, она подошла к посту.
— Что такое? — не поднимая глаз, холодно спросила медсестра.
— Мне очень плохо, — еле дыша, произнесла Астрид.
— А кому сейчас легко? — усмехнулась та в ответ.
— Пожалуйста, вызовите врача.
— Дежурный врач на вечернем обходе. Придётся немного подождать.
Астрид затуманенным взглядом посмотрела на безразличную медсестру, и новая волна боли снова заставила её содрогнуться.
— Сейчас вызовите кого-нибудь! — потребовала она, с трудом выдавливая из себя голос.
— Это что ещё за распоряжения? Иди приляг на свою койку. К тебе подойдут. Я же сказала!
Голос медсестры звучал резко, властно, не терпя возражений. Астрид ничего не оставалось, кроме как покориться. Пошатываясь, она дошла до своей койки, присела на край и, свернувшись калачиком, начала тихо раскачиваться — так, как здесь делали многие. Говорят, это успокаивает, возвращает к чему-то первобытному, напоминающему мамины укачивания.
Астрид почувствовала, как кожа покрывается липкой испариной, а внутренности сжимаются от мучительных резей внизу живота. Дыхание стало горячим, тяжёлым, будто на грудь ей положили раскалённый камень. Лихорадка постепенно накрыла её, и она провалилась в поверхностный, тревожный сон, в котором снова оказалась в том самом грузовике. Перед ней замелькали лица ублюдков, которые, насмехаясь, по очереди насиловали её. Она выбивалась из сил, сопротивлялась, пока один из них не нанёс ей несколько сильных ударов по лицу. В ушах тут же зазвенело, а лицо стало каменным, потеряв всякую чувствительность. Потом эти твари исчезли, растворились, будто их и не было, и перед ней появилась маленькая девочка лет шести. Астрид смотрела на неё и никак не могла вспомнить, где видела её раньше. Глаза девочки смотрели с холодным презрением. Маленький рот был приоткрыт, и оттуда сочилась алая жидкость, густая, как малиновое желе.
«Ты виновата, — хрипела окровавленная малышка. — Ты довела себя до такого состояния. Как тебе такая жизнь?»
Астрид отчаянно махала руками, пытаясь отогнать этот жуткий образ, избавиться от навязчивого видения. Слова застряли в горле, и, как бы она ни старалась издать хоть звук, у неё ничего не получалось. Всё вокруг стало вязким, прорезиненным, как будто мир утратил форму и вздрагивал при любом движении. Она судорожно пыталась разбудить себя, напрягалась из последних сил, чтобы хотя бы открыть глаза, но ужас лишь сильнее затягивал её в бездонную липкую тьму.
«Проснись», — услышала она голос над собой. «Ты должна проснуться. Астрид, открой глаза!»
Чья-то рука крепко сжала её плечи, и в тот же момент Астрид почувствовала, как её ноги погружаются в густую слизистую жижу. Она отчаянно пыталась пошевелить ими, вырваться, выбраться наружу.
«Пожалуйста, проснись! — звал её тот же голос. — Я здесь. Ты меня слышишь? Астрид, открой глаза!»
Ещё секунда — и её веки дрогнули, разомкнулись, и все неясные звуки и видения мгновенно исчезли.
— Всё хорошо. Это просто сон, — сказал чей-то мягкий голос.
Астрид перевела взгляд с потолка на лицо, склонившееся над ней. Это была та самая медсестра из реанимации, в белом медицинском костюме. Её голос звучал так же мягко и заботливо, как и при их первой встрече.
— Ты Камила? — хрипло спросила Астрид.
— Да, это я. Тебе уже лучше?
Астрид едва заметно кивнула и, сжав худыми пальцами плечи медсестры, попыталась приподняться. Боль внизу живота тут же снова полоснула её, и она издала глухой, надломленный стон.
— Что с тобой?
— Камила, помоги мне… Мне больно вот здесь. Я не могу сходить в туалет, — сказала Астрид, касаясь рукой области над лобком.
— Подожди, я сейчас вызову врача.
Девушка быстро вышла, и Астрид вонзила ногти в ладони, чтобы не провалиться обратно в сон. Через некоторое время действительно пришёл врач — в сопровождении Камилы и ещё двух молодых парней. После короткого разговора он небрежно ощупал её лоб, затем пропальпировал живот и велел постовой медсестре взять анализ мочи и крови.
— Острый цистит, красавица, — сказал он почти равнодушно. — Не переживай, это быстро лечится.
После этого он вытер руки влажным полотенцем, которое ему тут же подала Камила, и ленивой походкой вышел. Двое парней последовали за ним. Постовая медсестра отправилась за баночками и шприцами. Рядом с Астрид снова осталась только Камила.
— Спасибо… — едва слышно прошептала Астрид. — Ты и здесь подрабатываешь?
— Нет, — покачала головой Камила. — Я здесь прохожу практику. У нас сейчас занятия по психиатрии.
— Ты студентка?
Камила кивнула.
— Да. Студентка медицинского вуза. А в реанимации я просто подрабатываю медсестрой, набираюсь опыта.
Астрид посмотрела на неё измученными глазами.
— Мне тут страшно… — тихо сказала она.
— Я знаю. Но ты выдержишь. Потерпи немного. Наступит завра, и тебе станет легче.
— А что потом?
— А потом будет так, как ты решишь. Если захочешь, Бог даст тебе шанс начать жизнь заново. Ты просто послушай Таню. Ты ведь знаешь, что ей это важно.
Астрид устало закрыла глаза. Перед внутренним взором снова возникло лицо Тани. Где-то под сердцем что-то больно кольнуло, но тут же стихло. Астрид равнодушно закрыла глаза, словно говоря себе, что эта боль ей только почудилась. Пусть говорит что хочет, Астрид ни за кем идти не собиралась.
— Ты думаешь, Бог помнит о такой, как я? — криво усмехнулась она.
— Он тебя и не забывал, — тихо ответила Камила, поглаживая её спутанные волосы. — Если ты не против, я помолюсь за тебя.
Астрид лишь устало опустила веки, не потому что согласилась, а потому что ей захотелось как можно скорее закрыть тему о Боге, о молитвах. Сказать об этом напрямую Астрид не хотелось: все таки Камила так бережно отнеслась к ней при первой встрече. Медсестрика взяла ее за руку, и тихо зашептала молитву. Астрид не понимала ни слова, но вдруг ощутила, как боль внизу живота начала отступать, а тело постепенно расслабляется. Голова прояснилась, и она незаметно провалилась в глубокий, спокойный сон.
Когда она проснулась, за окном уже было утро. Боль исчезла, температура спала, а Камилы и след простыл. На мгновение Астрид показалось, что никакой Камилы и вовсе не было — возможно, она была лишь частью её видений, но не таких кошмарных, как ночные сны.
Астрид встала и направилась в туалет. Едва её кожа коснулась холодного ободка унитаза, как тело передёрнуло в ожидании прежней режущей боли. Она зажмурилась, напряглась, готовясь сдержать крик. Осторожно расслабившись, она почувствовала, как моча тонкой струйкой потекла сама собой — медленно и, впервые за долгое время, без боли.
Из груди вырвался тихий вздох облегчения. Астрид с благодарностью проживала этот простой, забытый момент — обычное опорожнение мочевого пузыря. Невозможно по-настоящему ценить что-то, пока хотя бы на одну ночь не лишишься этого.
Немного задержавшись в этом ощущении покоя, она закрыла глаза и тихо поблагодарила небеса.
— Слышь, выходи оттуда! — раздался грубый голос снаружи. — Там к тебе пришли.
Астрид поднялась, и слова Камилы эхом прозвучали в её голове:
«Ты просто послушай Таню. Ты ведь знаешь, что ей это нужно».