Пощёчина

Сережа любил летние поездки к бабушке. Сначала ожидания, каникулы, сборы и, наконец, поехали. Поезда, дальняя дорога, названия знакомые: Вологда, Ярославль, Загорск. В Москве на метро, и с другого вокзала ехать дальше, на юг.
 
Раньше Серёжа ездил по детскому билету, спал на нижней полке. Перед этим мама шептала ему в ушко разные ласковые слова. Объясняла, что гудок паровоза означает «У-у-у..., у-ура, поехали!»,  стук колес «Еду-ду, ду-ду-ду...». Вообще-то мама редко бывала такой нежной и ласковой. Это сейчас начало отпуска, хорошее настроение, впереди отдых. А так-то она всё время в делах, в работе, в учёбе. В комнате фотография висит, на гимнастёрке у мамы орден и  медали, а их так просто не раздают. Это она с немцами воевала. Уже после войны институт окончила, учительницей стала. Значит, много читает, знает, умеет правильно воспитывать детей. Как своих учеников, Мария Ивановна и сына приучает, что он должен быть самостоятельным. Должен соблюдать порядок во всём: в одежде, в портфеле, в делах, в словах... А это для мальчишки сложно. Какая  тут нежность?
   
В Москве обязательно надо гостинцы купить родственникам и сахар, чтобы у бабушки сварить варенье и отвезти его в конце лета домой, на север. Нужно огромное терпение, чтобы долго и скучно стоять рядом с мамой в очереди. Когда сын  повзрослел, она разрешала ждать на улице Горького, рядом с магазином. Разморившись на солнышке, Серёжа сидел на корточках возле каменной стены Елисеевского гастронома, считал проезжавшие мимо машины, разглядывал людей, дома, балконы, размышлял о своих детских проблемах: «Разве я виноват, что игрушка сломалась? Или книжка потерялась. А другие мамы тоже наказывают своих детей? За грязную обувь, за двойку по арифметике, да мало ли что». Вопросы трудные, и ответы на них мальчишке не казались простыми.

Серёже уже десять, он первый раз едет в поезде по взрослому билету, и мама постелила ему на верхней полке. Поезд укачивал  знакомыми «ура» и «дуду», но Серёжа в сладостном предчувствии новых впечатлений долго не мог уснуть. Рано утром поезд постоял в небольшом городке, всё готово к выходу на следующей, правду будет сказать, захолустной станции. От неё до бабушкиного хутора ещё километров восемь. Или десять. Да и кто их считал, километры эти? В общем, пешком по степным дорогам с отдыхом в посадках больше двух часов. Хорошо, если на подводе кто подвезёт.
 
За короткую минуту стоянки еле успели выгрузиться из вагона. Встретила родственников тётя Надя. Это она Серёже считается тётей, а так-то она только в прошлом году школу окончила. Рядом   велосипед. Значит, хотя бы багаж поедет на нём. Закрепили чемодан, сумки.
 
– Надя, дай я повезу, – просит Серёжа, а сам мечтает, как бы на велике без груза прокатиться?

– Держи руль крепко, кати ровно, потихоньку, – поучает родственница.

Надя с мамой живут на окраине небольшого посёлка Васильки рядом со станцией. Баба Мила стоит у распахнутой калитки во двор, охами, жестами и объятьями встречает приезжих:

– Заходьте, гости дорогие. О, какой парень вымахал!  – Это она про Серёжу.
 
Встреча и суета затянулись. Разговоры, завтрак, опять разговоры. Надя крутится по хозяйству, а баба Мила повела гостью на свой огород, о хозяйстве разговорились: чего, где и когда посажено, какой урожай ждать, какую живность чем кормить. Скукота! Скорей бы к бабушке.

Но выяснилось, что у бабы Милы придётся заночевать, а завтра утром сосед повезёт их в хутор на подводе. Изменить принятое взрослыми решение Серёжа не мог. С чемоданом и сумками, под палящим солнцем, по степным дорогам вдоль пшеничных полей путь до хутора пешком пройти было тяжело. Через полчаса надоело ему мотаться по двору:

– Ма-ам, ну что-о мне де-елать? – Вопрос был задан протяжно, с ноющей интонацией.

Зря он заныл, у мамы заготовки есть на все детские причуды:

– Чертей смолить и к стенке становить!

Но где их взять, этих чертей? Зачем их смолить? К какой стенке становить? И тут его взгляд приметил Надин велосипед. «Эх, жаль,  не умею я на велике ездить», – подумал Серёжа.
 
И вдруг ему пришла мысль, что он и без велика, сам может пешком дойти до бабушкиного хутора. «Так долго ехали, к бабушке скорее хочется, к сестре, а они... тянучку затеяли», – мысли принимали решительный оборот. Дорогу вроде помнил, а что? Мама всё время говорит: «сам подумай», «сам реши», «сам поешь», «сам прибери», всё «сам, сам, сам, вот сам и пойду».
 
Вышел через калитку. Постоял, никто на него не смотрит. Прошёл сначала немного, потихоньку. Вниз, через мостик. Ускоряясь, в горку поднялся. Ещё чуть, и посёлка уже не видно, впереди просёлочная дорога до самого конца хлебного поля. Там, за полем, первая посадка, за ней развилка будет. Смелее, вперёд. И вдруг услышал, сзади зовут:

– Серёжа, Серёж!

Это Надя догоняет его на велосипеде.

– Ты што, золотко, куда? Мы хвать, тебя нет. Хорошо, догадались, шо в хутор пошёл. Та ты ж не дойдёшь один, заблудишь, потом ищи тебя в степи.

Обратно с тётей Надей медленно возвращались пешком, Серёжа был расстроен. И что сегодня не увидит бабушку, и что от мамы будет взбучка.
 
Обошлось без взбучки, а день этот закончился  великолепно. К середине 50-х в сёлах стали появляться велосипеды, и Серёжа давно научился разбираться в них. Оставленный тётей Надей возле плетня велосипед был женский, без рамы, он мозолил ему глаза, никак не давал покоя. Осторожно поглядывая то на него, то на взрослых, не смотрят ли, кое-как залез на седло, сохраняя равновесие с помощью плетня. Чуть-чуть оттолкнувшись раз, второй, третий уже посильнее, оторвался от опоры, и велосипед медленно покатился вместе седоком. Через пару метров велик потерял равновесие и с шумом упал. Надя, увидев этот аттракцион, помогла племяннику подняться, придержала велик, потом отпустила его, и он поехал до следующего падения. Совершив ещё несколько трюков, наездов и падений, все же велосипед в первом приближении в этот день Серёжа  освоил.
 
К бабушке приехали на следующий день. Серёжа любил, когда это было ко времени, забраться на любимое тутовое дерево, шелковицу, непонятно как затесавшуюся на углу вишнёвого сада. Какое-то удачное разветвление немолодого дерева приготовило для него удобное сиденье, с которого было видно дорогу и с десяток соседских хат. Спелые ягоды сами просились в рот, но были каверзны тем, что руки, рот, пол-лица очень быстро пачкались, причём отмыть шелковичные художества было непросто. Восседая на тутовнике, Серёжа понимал, как хорошо жить на свете, когда тепло, уютно, сытно, кругом родные, близкие тебе люди.

Очень дружно, с разницей в три-пять дней, собрались у бабушки дядя Коля с тётей Шурой и, главное, тётя Лена с Людой, она Серёже двоюродной сестрой приходится. Гостинцы, встречи, поцелуи, разговоры. Вроде настали обыденные отпускные дни, немного по хозяйству. Поспела вишня, пора браться за вишнёвое варенье.
Чтобы сварить его, нужно почистить вишню от косточек. Этим за разговорами дружно занимались мамы и тёти, и Серёжа с Людой возле них. Есть вишню, пить компот из неё надоело. Дети терпеливо ждут, когда взрослые начнут варить варенье, сверху соберётся пенка, это уже какое-то разнообразие. А пока готовы помочь. У взрослых получается ловчее, в одной руке горсть вишни, в другой кончиком большого пальца за секунду выковыривается косточка в ведро, вишня в тазик. У детей получается хуже, какая-то игра на грани баловства. Сначала нечаянно Люда брызнула на Серёжу соком придавленной вишни. Потом оказалось, что струйкой сока можно управлять. Сок брызжет по очереди на Серёжу, на Люду, немного и нечаянно попадает на взрослых. Тётя Лена обращается к детям:

– Ну, хватит баловать, детвора.

Очередная струйка из-под Серёжиных пальчиков нечаянно попадает на маму. И тут резко, неожиданно его настигает пощёчина – звонкая, хлёсткая, проникающая в самую глубину, до самой мальчишеской души.

– Маруся, ну зачем ты так? – с укором спросила тётя Лена.

Так же укоризненно посмотрела на Марусю тётя Шура. Такого стыда, неудобства Серёжа ещё никогда не испытывал, внутри все оборвалось. При близких людях, при девчонке быть таким униженным, оскорбленным, беззащитным… Лучше бы его отругали, поставили в угол, пусть бы мама дома наказала его, как угодно, но никто этого не видел. Надо срочно принять правильное решение. Плакать нельзя, но помолчать, подумать, уединиться – вот что нужно после случившегося.
 
В тот день никто из взрослых Серёжу больше не видел. Сначала он таился в глинище  в яме, заросшей кустарником. Это место знала только Люда, здесь они иногда вместе прятались от взрослых. Собственно, его поначалу никто и не искал. А когда далеко за полдень, к позднему обеду хватились, Серёжи нет. Люда заглянула в глинище, и здесь его нет. Это не просто переполох, это беда! Нет мальчишки, и всё тут.

Лишь когда солнышко совсем уж близко к закату спустилось, ситуация прояснилась. Из Васильков на велике Надя приехала:

– Ой, Серёжа-то к нам пришёл, пешком. Голодный, усталый, ничего толком не говорит. Что стряслось-то? Он просит на поезд его посадить и денег на дорогу дать. Домой он ехать собрался, один. Боимся мы с мамой его отпускать. Еле уговорили, заночует он сегодня у нас. А дальше-то что, тётя Маруся?
 
Все смотрят на Серёжину маму. Паузу, тишину прервала тётя Шура:

– Собирайся, Маша, к ночи дойдешь до Васильков, заберёшь сына.
 
Тётя Лена высказалась резче:

 – Обидела ты, Маша, сына. Сильно обидела. Пока идёшь в Васильки, думай, что скажешь ему? Какими словами прощения попросишь?

Дядя Коля включился в разговор:

– Видать, и правда, что-то серьёзное случилось, раз мальчишка мужское решение принял.
 
Люда спросила свою маму:

– Можно мне с тётей Машей пойти в Васильки? Я сама с Серёжей поговорю.
 
– Ну, и хорошо,  – облегчённо вздохнула Надя.  – Тётя Маша, тогда я вперёд вас поеду, на велике быстрее доберусь, побуду пока с Серёжей.

И бабушка сказала своё:

– Ох, дети, дети, што малые, што большие. Всё клопоты та заботы.

Осталось дождаться слов Марии Ивановны. У неё в глазах и на щеках поблескивают слёзы. Они были настолько искренни, что жалко было не только сына, которого она обидела, но и маму-обидчицу. Сильная, крепкая женщина поняла, что мучило её с момента, когда открытая ладонь непроизвольно ударила сына по щеке. Не было сыновней провинности, не было и наказания ему, а было незаслуженное оскорбление – пощёчина. Смущаясь, опустив голову, пряча мокрые глаза, Мария Ивановна чуть повернулась к углу хаты, подняла голову и руки к иконам среди рушников и чуть слышно произнесла:
 
 – Прости меня...

Вдруг она резко встрепенулась, решительно встала, взгляд прямой, голос уверенный:

– Надя, езжай скорее к Серёже! Люда, пошли! Если скоро, за час дойдём.