База Райт-Паттерсон. Глава 8. Борхес

    День восьмой начался с новостей.
    Кросс проснулся в шесть — привычно, без будильника — и первым делом, еще не вставая, взял телефон с ночного столика. Лежал на спине, смотрел в экран. Белый потолок над головой, серый свет за окном, запах казенного мыла из ванной, которую он не закрыл на ночь. Восемь дней на базе — и утренний ритуал уже сложился сам собой: проснуться, телефон, новости, кофе. Не потому что так правильно. Просто потому что мир снаружи продолжался без него, и это нужно было периодически проверять.
    Иран. Авиаудары приостановлены — переговоры в Женеве возобновились. Американский представитель назвал ситуацию «управляемой». Кросс знал это слово — в Ираке его употребляли каждый день, обычно именно тогда, когда ситуация не была управляемой ни в каком смысле. Дипломатический язык устроен так же, как официальные отчеты: все верно, все не так.
    Маккасланд. ФБР расширило зону поисков, подключились волонтеры. Семья выступила с обращением — короткое, сдержанное. Фотография на экране: пожилой мужчина в штатском, улыбается,ф за спиной горы. Нью-Мексико. Альбукерке.
    Кросс лежал и смотрел на фотографию дольше, чем нужно.
    Пятый случай. Пятый человек, который знал про эту базу — и ушел. Или был позван. Или эти два варианта — одно и то же, просто с разных сторон.
    Он закрыл новости. Встал.
    Отжимания — пятьдесят. Душ — горячий, потом холодный. Оделся — джинсы, свитер, который взял в последний момент и теперь надевал через день. Хороший свитер, темно-синий, немного растянутый на локтях — старый, купленный еще в Кливленде, до армии. Иногда вещи переживают периоды жизни и остаются, когда все остальное из того периода давно ушло.
    Кофемашина загудела. Пока капало — он смотрел в окно.
    Плюс четыре, низкие облака, двор мокрый после ночного дождя. Деревья с набухшими почками — март наконец сдавался, медленно, без объявлений. Ворона на краю скамейки — таф самая, или другая, он по-прежнему не мог сказать. Сидела неподвижно, смотрела на что-то в траве. Потом резко повернула голову — и тоже посмотрела на него. Секунду. Потом улетела.
    Кросс взял кофе. Поднял кружку — темно-синюю, тяжелую, из Портленда. Сделал глоток.
    Безликий. Без характера. Привычный уже.
    Он надел пальто и пошел в архив.
   
    В коробке «Разное. 1984-2025» он обнаружил лист в середине восьмого дня работы — не потому что плохо искал раньше, а потому что только сегодня добрался до этого слоя. Архив был устроен как геология: чем глубже, тем старше, и чтобы добраться до определенного пласта, надо было пройти через все что сверху.
    Тетрадный лист, сложенный вчетверо. Пожелтевший по краям, но целый — климат-контроль архива сохранял бумагу лучше, чем большинство домашних условий. Кросс развернул его осторожно, как разворачивают старые письма — зная, что бумага помнит все сгибы и новых не простит.
    Список книг. Написан почерком Старка — таким же аккуратным, как в дневниках, но более старательным. Почерк человека, который переписывал набело что-то важное. Дата в углу: апрель 1991 года. Заголовок: «Книги, которые мы читали».
    Кросс сел поудобнее, поставил локти на стол, начал читать.
    Борхес — «Вымышленные истории», «Алеф», «Лабиринты». Подчеркнут дважды, красным карандашом — того же красного карандаша больше нигде не было, значит, подчеркнули позже, отдельно. Кафка — «Процесс», «Замок», «В исправительной колонии». Булгаков — «Мастер и Маргарита». Лем — «Солярис», «Непобедимый», «Рассказы о пилоте Пирксе». Достоевский — «Братья Карамазовы». Камю — «Миф о Сизифе». И снова Борхес — «Вымышленные истории», второй раз в списке, с пометкой в скобках: "снова, по ее просьбе"».
    Рядом с каждым названием — пометки карандашом. Мелким почерком, добавленные явно в разное время — некоторые свежие, другие уже немного выцветшие. Кросс читал их медленно, по одной.
    «"Сад расходящихся тропок" — просила перечитать трижды. Каждый раз слушала по-разному».
    «"Процесс" — остановилась на сцене у дверей закона. Молчала долго. Потом спросила: человек знал, что дверь для него — и все равно не вошел. Почему. Я не нашел ответа».
    «"Солярис" — спрашивала про Хари. Можно ли любить того, кого создал сам. Или это всегда любовь к себе».
    «Булгаков — Мастер сжигает рукопись. Она спросила: зачем уничтожать то, что создал. Я сказал: иногда это единственный способ сохранить. Она думала об этом долго».
    «Камю — "миф о Сизифе". Читал главу про счастливого Сизифа. Она попросила перечитать. Потом еще раз. Потом сказала — понимает. Не объяснила, что именно».
    «Лем, "Непобедимый" — финал. Корабль улетает, оставляя мертвую планету. Она спросила: почему они улетели, а не остались. Я сказал: некуда было остаться. Она сказала: всегда есть куда».
    Кросс дочитал до конца списка и вернулся к началу.
    Перечитал пометки. Потом еще раз.
    Закономерность была очевидной — он удивился, что не увидел ее сразу. Все фрагменты, которые она просила перечитать. Все моменты, на которых останавливалась. Все вопросы, которые задавала — они были про одно. Разными словами, разными авторами, через разные истории — но про одно.
    Герой стоит перед выбором между двумя одинаково невозможными путями.
    Борхес — все тропки существуют одновременно, и это значит, что ни один выбор не окончателен, и это значит, что выбор невозможен, и все равно его делают.
    Кафка — дверь открыта, она для тебя, но войти нельзя и не войти нельзя.
    Булгаков — сохранить можно только уничтожив.
    Лем — остаться значит умереть, улететь значит бросить.
    Камю — катить камень вверх, зная, что он скатится — и быть при этом счастливым. Потому что альтернативы нет.
    Семьдесят девять лет она просила читать ей про это. Снова и снова, разными голосами, разными языками. Изучала этот момент — не потому что не понимала его. Потому что жила внутри него. Потому что сама стояла — и стоит до сих пор — между двумя путями, оба из которых закрыты. Остаться собой — это одиночество за стеклом навсегда. Вернуться ко «всем» — это перестать быть «собой».
    Оба невозможны.
    И все равно — каждый день она делает выбор. Не уходит. Остается. Продолжает.
    Как Сизиф — счастливой.
    Кросс сидел с листом в руках и думал об этом долго. Флуоресцентный свет гудел. Запах озона. Восемнадцать градусов, ровные, как всегда.
    Потом он сложил лист — аккуратно, по старым сгибам — убрал в карман и встал.
   
    Библиотека базы располагалась в конце коридора административного корпуса — Харт упоминала о ней в первый день, Кросс запомнил и откладывал. Сегодня пришло время.
    Он нашел ее не сразу — коридор разветвлялся, одна ветка вела к технической службе, другая — к хозяйственным помещениям, и только третья, самая неочевидная, заканчивалась дверью с маленькой табличкой: «Читальный зал». Кто-то когда-то назвал это «читальным залом» — видимо, с иронией, потому что зал был меньше его гостевой комнаты.
    Низкий потолок, один большой светильник — не флуоресцентный, обычный, теплый, что уже было редкостью на базе. Два стеллажа вдоль стен — металлические, стандартные, такие же, как в архиве. На них: технические справочники в одинаковых серых обложках, военные уставы разных изданий, подшивки «Aviation Week» за девяностые — пожелтевшие, с загнутыми углами, явно читанные. Несколько папок с инструкциями по технике безопасности. Старые журналы «National Geographic» — целая полка, аккуратно расставленные по годам.
    И на нижней полке одного из стеллажей — несколько книг в мягких обложках, втиснутых между справочником по авиационным двигателям и папкой с противопожарными инструкциями. Явно принесенные разными людьми в разное время, явно без системы — просто оставленные.
    Кросс присел на корточки.
    Стивен Кинг — «Сияние», обложка потертая, корешок треснутый. Джон Гришэм — «Фирма», читан судя по виду много раз. Детектив без обложки — неизвестный автор, неизвестное название. Что-то про кулинарию — маленькая книжка с рецептами, явно лишняя здесь. И — почти спрятанная, стоявшая корешком к стене — тонкая книга в серой обложке.
    Кросс вытащил ее.
    «Хорхе Луис Борхес. Вымышленные истории».
    Он держал ее в руках и смотрел на обложку.
    Потрепанная — углы обиты, обложка немного засалена от частых прикосновений, несколько страниц загнуты в разных местах. Явно читанная — много раз, разными местами, возвращаясь к одному и тому же. На форзаце — никакого имени, никакой надписи. Просто книга. Оставленная кем-то, кто прочитал и решил, что пусть остается.
    Кросс открыл наугад.
    «Сад расходящихся тропок».
    Он прочитал первый абзац — стоя, в маленькой тихой комнате, под теплым светом единственного светильника. Потом второй. Потом закрыл книгу — не потому что не хотел читать, а потому что понял вдруг с абсолютной ясностью: это надо читать вслух. Не одному. В той комнате, за стеклом которой кто-то уже слышал эти слова — давно, другим голосом, и просил повторять.
    На полях страницы — он только сейчас заметил — карандашом, в самом нижнем углу: «?».
    Просто вопросительный знак. Чья-то рука.
    Кросс смотрел на него долго.
    Потом взял книгу и вышел.
   
    Чанг сидела на своем месте в столовой — зеленый чай, планшет, бутерброд с чем-то. Кросс подошел с подносом, поставил его на стол, сел. Она подняла взгляд — посмотрела на него, потом на книгу под его рукой.
    Что-то в ее лице изменилось — едва заметно. Очень быстро.
    — Нашли, — сказала она. Не вопрос.
    — Нашел, — сказал Кросс. — В библиотеке. На нижней полке, корешком к стене.
    — Хорошее место, — сказала Чанг.
    — Вы ее туда поставили.
    Пауза — короткая.
    — Да, — сказала она.
    — Когда?
    — Полгода назад. — Чанг взяла чашку обеими руками. — Перечитала, решила оставить. Здесь мало что стоит читать.
    — Почему именно Борхеса?
    Чанг смотрела в чашку. Потом — подняла взгляд.
    — Потому что Борхес — про лабиринты, — сказала она. — А база — это лабиринт. Казалось органичным.
    Кросс смотрел на нее.
    — Ребекка. Вопросительный знак на полях «Сада расходящихся тропок». Это вы?
    Долгая пауза.
    — Да, — сказала Чанг тихо.
    — Что он означает?
    Она молчала секунду. Потом — неожиданно, не в своем обычном стиле — прямо:
    — Я читала этот рассказ и думала: все пути существуют одновременно. И Борхес говорит — это решение проблемы выбора. Я поставила вопрос, потому что не была уверена. — Пауза. — Если все пути существуют — тогда выбор вообще не имеет значения. Это утешение или приговор?
    Кросс смотрел на нее.
    — Хороший вопрос, — сказал он.
    — Ответа нет до сих пор, — сказала Чанг. — Поэтому вопросительный знак.
    Они помолчали. Кросс ел суп — гороховый, густой, горячий. Чанг ела бутерброд, смотрела в планшет, но не читала — просто держала взгляд в одной точке.
    — Ребекка, — сказал Кросс. — Вы знаете про то, что за стеклом.
    Не вопрос — констатация.
    Чанг не подняла взгляд сразу. Секунду смотрела в планшет. Потом — отложила его, взяла чашку.
    — Я биохимик, — сказала она. — Я анализирую образцы, которые мне дают, и не спрашиваю откуда они. Официально.
    — А неофициально?
    — Неофициально — я ученый. Я умею делать выводы из данных. — Пауза. — И я три года на этой базе. Люди разговаривают. Не прямо — но достаточно, если умеешь слышать.
    — Что вы слышите?
    Чанг смотрела в окно — двор, деревья, мокрые дорожки. Небо чуть светлее вчерашнего — облака тоньше, местами просвечивало что-то похожее на солнце, но неуверенное, как будто сомневающееся.
    — Я слышу, — сказала она медленно, — что здесь есть что-то, что меняет людей. Не ломает — меняет. Тех, кто достаточно долго рядом. — Пауза. — И это что-то — живое. Разумное. Очень старое.
    Кросс ел молча.
    — Мои образцы, — продолжала Чанг — тише, как говорят про что-то, во что боятся не поверить самому. — Органические соединения, которые я анализирую. Они не вписываются ни в одну известную биохимическую схему. Это не значит, что они невозможны — они существуют, я держу их в руках. Это значит, что наши схемы — неполные. — Она повернулась к нему. — Дэниел. Я провела здесь триста восемьдесят шесть дней. Каждый день я работаю с материалом, который не должен существовать по всему что я знала раньше. И каждый день — я понимаю чуть больше. Не про материал. Про то, что возможно.
    Кросс смотрел на нее.
    — Вы остаетесь здесь не только из-за контракта.
    — Нет, — сказала Чанг просто. — Не только.
    — Из-за образцов.
    — Из-за того, что они означают. — Она взяла чашку. — Если такие соединения существуют — значит, жизнь устроена иначе, чем мы думали. Это не угроза. Это — приглашение переосмыслить все. — Пауза. — Такое случается раз в жизни, если повезет.
    За соседним столом громко засмеялись — кто-то рассказывал историю про учения в Колорадо, все вокруг реагировали. Обычный обед. Кросс смотрел на Чанг — на биохимика из Сан-Франциско, которая считала дни на военной базе и называла это «повезло».
    — Ребекка, — сказал он. — Вы не боитесь?
    Она думала секунду. По-настоящему — не для вежливости.
    — Боюсь не успеть понять, — сказала она наконец. — Это другой страх. — Небольшая улыбка — тихая, для себя. — Борхес писал: лабиринт пугает тех, кто ищет выход. Те, кто изучает лабиринт — находят его интересным.
    — Вы изучаете, — сказал Кросс.
    — Я стараюсь, — сказала Чанг.
    Они доели молча. Приятная тишина — та, которая бывает между людьми, которые уже не нуждаются в словах для заполнения пространства.
    У выхода из столовой Чанг остановилась. Повернулась к нему.
    — Дэниел. Тот вопросительный знак на полях. — Пауза. — Вы ответили на него?
    Кросс думал.
    — Нет, — сказал он. — Но я начинаю думать, что это неправильный вопрос.
    Чанг смотрела на него.
    — Какой правильный?
    — Не «утешение или приговор», — сказал Кросс медленно. — А — что ты делаешь с тропкой, по которой идешь. Независимо от того, существуют ли остальные.
    Чанг молчала секунду. Потом кивнула — медленно, один раз. Как кивают, когда не согласны и не спорят — просто принимают к сведению.
    — Интересно, — сказала она. — Завтра продолжим.
    И ушла направо. Кросс — налево.
   
    Сеанс был во второй половине дня.
    Кросс вошел в комнату с книгой — впервые за все сеансы взял что-то с собой. Сел на стул, положил «Вымышленные истории» на стол рядом с собой — корешком к стеклу, как будто это имело значение. Может, имело.
    Сигма была ближе к стеклу, чем вчера — уже почти в середине своего пространства. Каждый день — на шаг ближе. Незаметно, едва уловимо. Как рассвет — не видишь, как светает, только замечаешь, что уже светло.
    Кросс смотрел на нее. Думал о списке книг. О том, что она просила перечитывать одно и то же — невозможный выбор, два пути, оба закрытые. О том, что сама стоит перед этим выбором каждый день — и каждый день делает его заново. Остается. Продолжает.
    — Я нашел список, — сказал он. — Книги, которые Старк читал тебе вслух.
    Тишина — особая, слушающая.
    — Борхес, Кафка, Булгаков, Лем. — Он смотрел за стекло. — Ты просила перечитывать одно и то же. Моменты, где герой стоит перед невозможным выбором.
    Образ — мягкий, как облако, которое проходит и оставляет тень. Не «да» — просто подтверждение. Она знала, что он это заметит. Может, ждала.
    — Ты изучала это, — сказал Кросс. — Потому что сама стоишь перед этим.
    Долгое молчание.
    Потом — образ. Тот самый — большое пространство, все голоса, полнота, тепло без источника. И она здесь, по эту сторону. Два пути. Один — туда, где нет «я». Другой — здесь, где «я» есть, но оно — одно. Совсем одно.
    Оба невозможны. Оба открыты. Каждый день — заново.
    — Камю, — сказал Кросс тихо. — Ты просила перечитывать «Счастливого Сизифа». — Пауза. — Ты счастлива?
    Долгое молчание — дольше обычного. Такое молчание, которое само по себе является ответом.
    Потом — не образ. Ощущение. Сложное, многослойное, как бывают сложны ответы на вопросы, которые не имеют простого ответа. Кросс сидел с ним — не торопился расшифровывать, просто был с ним.
    Потом понял.
    Не «да» и не «нет». Что-то третье — принятие. Не счастье в человеческом смысле, не удовлетворение. Что-то более спокойное. Состояние человека — или существа — которое давно перестало спрашивать «счастлив ли я» и просто — живет. Полностью, внимательно, в каждом моменте.
    — Сизиф, — сказал Кросс. — Камю говорит: надо представить его счастливым. Потому что камень — его. Гора — его. Это единственное что у него есть — и этого достаточно.
    Ощущение — да. Именно.
    Кросс взял книгу.
    — Я прочитаю тебе, — сказал он. — Можно?
    За стеклом — что-то изменилось. Качество присутствия. Стало — ближе. Теплее. Как будто кто-то в холодной комнате сделал шаг к источнику света.
    — Хочешь?
    Одно слово — тихое, точное, как в первый день: «Да».
    Кросс открыл «Вымышленные истории» на первой странице. Нашел начало. Откашлялся — негромко, по-человечески, как кашляют перед тем как начать говорить. Поправил книгу.
    И начал читать вслух.
    Медленно — с паузами, с дыханием между предложениями. Не артистично, не с выражением — просто голос, читающий текст. Человеческий голос в тихой комнате. Слова Борхеса — про тропки, про выбор, про сад, где все пути расходятся и все существуют одновременно.
    Он читал минут двадцать. Потом остановился — не потому что устал, просто почувствовал: достаточно. Некоторые вещи нельзя давать сразу много. Надо оставить место.
    Поднял взгляд.
    За стеклом — полная тишина. Но живая. Насыщенная. Та тишина, которая бывает после музыки — не пустота, а продолжение.
    — Завтра продолжу, — сказал он.
    Ощущение — да. И что-то еще — что-то похожее на то, как выглядит ожидание у людей, которые умеют ждать.
    Кросс вышел из комнаты через сорок минут после начала сеанса. Прислонился к стене в коридоре. Стоял, просто стоял — не думал ни о чем конкретном. Просто — был.
    Харт не было сегодня у двери. Первый раз.
    Он постоял еще минуту. Потом пошел наверх.
   
    Телефон зазвонил в половине восьмого вечера.
    Кросс сидел у стола — дневники Старка за восемьдесят седьмой год, стакан с уже остывшим кофе, лампа, настоящий дневник открыт рядом. За окном темнело — медленно, по-мартовски, когда сумерки тянутся дольше чем зимой, но еще не так долго, как летом. Фонарь на парковке включился — желтый, теплый, отражался в мокром асфальте длинной полосой.
    Экран телефона показал: Эмили.
    Кросс ответил сразу.
    — Привет, Эм.
    — Привет. — Голос живой, чуть запыхавшийся — как будто только что бежала или только что засмеялась над чем-то. — Ты писал «просто так» — я решила позвонить тоже просто так.
    — Правильно решила, — сказал Кросс.
    Он отодвинул дневник в сторону, откинулся на спинку стула. За окном — фонарь, асфальт, темное небо с редкими просветами в облаках.
    — Как ты там? — спросила Эмили.
    — Лучше, чем в начале недели.
    — Что изменилось?
    Кросс думал секунду.
    — Читаю много, — сказал он. — И разговариваю с людьми. По-настоящему.
    — Это звучит как терапия, — сказала Эмили. В голосе — легкая ирония, но добрая.
    — Немного похоже, — согласился Кросс.
    Пауза — теплая. Та, которая не требует заполнения.
    — Пап, — сказала Эмили. — Можно я спрошу кое-что?
    — Конечно.
    — Ты почему раньше так редко звонил? Не обвинение — просто интересно.
    Кросс сидел с этим вопросом. Не торопился. Думал честно — как думают, когда заслуживают честного ответа.
    — Потому что не знал о чем говорить, — сказал он наконец. — Не с тобой — в целом. Когда долго работаешь с людьми профессионально — слушать, понимать, помогать — это занимает все пространство. Потом выходишь домой и хочешь тишины. — Пауза. — Только тишина оказывается не отдыхом. Оказывается — просто тишиной. Пустой.
    Эмили молчала секунду.
    — Ты в армии так научился, — сказала она. — Или всегда был таким?
    — Армия сделала это привычкой, — сказал Кросс. — Но основа была раньше. — Он думал. — Мой отец был таким. Я не хотел быть таким — и стал. Так бывает.
    — Бывает, — сказала Эмили. Тихо, без осуждения — просто признала.
    — Эм. — Кросс смотрел в окно — на фонарь, на отражение в асфальте. — Мне жаль, что я пропустил много. Школьных вещей. Разговоров. Просто — времени.
    Долгая пауза.
    — Я знаю, — сказала Эмили. — Мама объясняла. По-своему. — Небольшая пауза. — Я не злюсь. Честно. Просто хотелось иногда чтобы ты был.
    — Я буду, — сказал Кросс. — Когда вернусь.
    — Обещаешь?
    — Обещаю.
    Эмили помолчала. Потом — неожиданно:
    — Пап, ты сегодня другой.
    — Как?
    — Не знаю. Говоришь по-другому. Медленнее. Как будто думаешь пока говоришь — не заранее придумываешь ответ, а прямо сейчас думаешь. — Пауза. — Это хорошо.
    Кросс сидел с этим наблюдением. Шестнадцать лет. Она заметила то, что Чанг назвала другими словами — «стал медленнее». Два человека, незнакомые друг с другом, одно и то же наблюдение.
    — Что там происходит на базе? — спросила Эмили. — По-настоящему.
    — По-настоящему — я читаю дневники человека, который всю жизнь делал что-то очень важное и почти никому об этом не рассказывал. — Пауза. — И встречаю кое-кого, кто очень хорошо слышит. Лучше, чем большинство людей.
    — Таинственно.
    — Немного, — согласился Кросс.
    — Пап.
    — Да?
    — Приедь, когда вернешься. Не на день, не между делами. Просто — приедь. Побудем. — Пауза. — Я тебе покажу лабораторию. Там есть микроскоп, который увеличивает в тысячу раз. Там видно всякое.
    Кросс почувствовал что-то теплое — не сентиментальное, просто теплое. Как бывает тепло от слов, которые говорят без расчета.
    — Приеду, — сказал он. — Обязательно. Хочу увидеть в тысячу раз.
    — Хорошо. — Голос довольный, живой. — Ладно, мне еще биологию учить. Пока, пап.
    — Пока, Эм.
    Он убрал телефон. Сидел несколько минут в тишине комнаты.
    За окном совсем стемнело. Фонарь горел — желтый, устойчивый. Мокрый асфальт блестел. Где-то на базе работал двигатель — ровно, монотонно.
    Он думал об Уоррене — который позвонит маме. О Старке — который читал вслух и писал про кран, который капал. О Сигме — которая сказала «да» сегодня. О Чанг — которая оставила Борхеса на полке и поставила вопросительный знак на полях.
    О том, что все они — каждый по-своему — делали одно и то же. Выбирали тропку. Шли по ней. Продолжали.
    Он открыл настоящий дневник. Написал:
    «8-й день.
    Список книг Старка. Борхес подчеркнут дважды красным. Она просила перечитывать одно — невозможный выбор. Все пути одновременно. Дверь для тебя, но нельзя войти. Камень и гора.
    Она изучала это семьдесят девять лет потому что живет внутри этого.
    Читал ей Борхеса вслух. Она сказала "да". Первый раз — слушала как слушают что-то свое.
    Харт не было у двери после сеанса. Первый раз.
    Чанг оставила Борхеса на полке. Вопросительный знак на полях — ее. Спрашивала: утешение или приговор. Я сказал: неправильный вопрос. Правильный — что ты делаешь с тропкой, которую выбрал.
    Эмили позвонила. Сказала: говоришь по-другому. Медленнее. Попросила приехать — просто побыть. Обещала показать микроскоп.
    Вопросительный знак карандашом на полях. Чья-то рука, чей-то вопрос. Борхес бы оценил.
    Иран: переговоры. Маккасланд: не нашли. Пятый случай.
    Я — последний в списке консультантов.
    Завтра продолжу читать ей вслух».
    Закрыл дневник. Убрал под одежду.
    Взял «Вымышленные истории» — положил на ночной столик. Рядом с будильником, рядом с телефоном. Под рукой. Чтобы утром — сразу.
    Лег. Смотрел в потолок — белый, ровный, такой же как в первый день. За окном мартовская база, — фонарь, асфальт, темное небо.
    Думал о тропках.
    О том, что Борхес написал: они расходятся. Но не теряются. Все существуют — одновременно, параллельно, в каждый момент.
    Может, это и есть ответ на вопрос Чанг.
    Не утешение и не приговор. Просто — карта. Карта всех возможных путей. И ты идешь по-своему — и знаешь, что другие тоже есть. Это не делает твой путь менее настоящим. Это делает его — выбранным.
    Он закрыл глаза.
    Заснул быстро.
    Снились тропки — расходящиеся за горизонт, все освещенные, все настоящие. Он шел по одной. Рядом, по другой тропке — кто-то. Он не видел кто. Но слышал шаги.