Чужое Детство

Утро. Метро.

Сев в вагон, я чувствую, как в нос ударяет запах перегара, смешанный с терпким мужским одеколоном. От каждого вдоха  меня начинает подташнивать. Я провожу глазами по пассажирам — и взгляд невольно цепляется за небрежно раскинувшегося на сиденье дремлющего мужчину.

«А запах-то знакомый, ты помнишь?» — доносится из глубины вопрос от той девочки, у которой этот перегар навсегда остался  в памяти.

Воспоминания невольно переносят меня на сорок лет назад — в детство, поднимая со дна все давно  похоронное. Я вижу себя маленькой, худенькой девочкой семи лет с двумя хвостиками из тонких редких волос. Вот она в своём стареньком цветном халатике сидит за столом на кухне и доедает молочную кашу. Весенние солнечные лучи через оконное стекло ласкают ей щёки, слепят глаза зайчиками и забавно играют ими в её тарелке. Этот солнечный покой греет ей душу.

— Казявка, иди сюда, — буркнули с улицы.

Девочка вздрогнула и тут же соскочила со стула. Натянув на голову шапку и накинув пальтишко, доставшееся ей по наследству от брата, она наспех выскочила из дома, впрыгнув в мамины калоши. Мужчина, которому принадлежал этот недобрый голос, что-то ремонтировал в гараже.

— Ты че там над кашей уснула, что ли? — грубо спросил он.

И, оступившись, зацепил стоявшее рядом ведро. Тут же раздражённо отшвырнул его от себя ногой, и оно с грохотом отлетело в сторону, яростно звеня своей металлической пустотой.

— Выдра, твою мать! Ты че здесь ведро бросила?

— Я… я его не трогала и туда не ставила, — заикаясь, ответила она.

— Не ставила она! Хватит уже жрать, — оборвал её он, вспомнив, зачем звал. — Иди мети двор, козявка!

Появившийся у неё страх смешался с чувством ненужности и заброшенности, опустошив ее изнутри. Она развернулась и пошагала за веником.

Вот он — первый мужчина её жизни: агрессивный, часто пьяный, равнодушный к её нуждам отец. Оставивший её без внимания, заботы и любви.

У отца в жизни были всего две вещи, имеющие значение: его работа — как обязанность кормить семью, и регулярный алкоголь в оставшееся время — как возможность убежать от ненавистной ему реальности.

Когда он был трезв, он был невыносимо жесток. Грубости, маты резко сыпались на всех вокруг без разбору: на детей, женщин, стариков. Он никогда не подбирал слов и позволял себе выплёскивать эмоции без стеснения. В порыве гнева мог запросто отвесить кому-нибудь пендаль, не щадя даже домашних животных.

— Не надо, не бей Тошку! — просила девочка, заступаясь за своего низкорослого лохматого пса чёрно-белой окраски.

Пёс получил от отца удар ногой по голове и, потеряв сознание, распластался на бетоне посреди двора.

— Пусть не лазит тут под ногами, — в ответ рявкнул он и скрылся за углом дома.

Она опустилась на коленки перед обездвиженным тельцем собаки и, гладя его по шёрстке, шептала сквозь слёзы:

— Тошка, маленький мой, не умирай. Тошка…

Она любила этого пса, как никого другого в этом доме, за то, что он всегда был рядом, был рад ей и весело вилял своим лохматым хвостиком, завидя её.

Пёс через время пошевелился. Медленно пришёл в себя, поднялся и поплёлся в свою конуру, покорно опустив голову.

Под алкоголем отец был иным. Другим. Нет, он не становился добрее к миру — он становился хотя бы равнодушнее. Его мутный взгляд, в котором читалась какая-то затуманенная грусть, вызывал в девочке то непонимание, то жалость, то раздражение.

Он пил, спал, снова пил — и всё время молчал, молчал, молчал… не замечая ее. Когда мать была на работе, оставаться одной с ним ей было страшно. Она переживала, ждала, выглядывая в окно, когда он уходил из дома в поисках ещё одной порции алкоголя. И всё время мучилась мыслью: вдруг он не вернётся? Возвращаясь назад более невменяемым, он порой падал без сил, так и не сумев дойти до кровати. Она укрывала его пледом, небрежно валяющегося на полу, подсовывала под голову ему подушку, ненавидя его и боясь одновременно.

Когда мать была дома, спокойнее в семье не становилось. Она начинала демонстративно стыдить отца, изводила его истеричными криками, толкала и выгоняла из дома. А он в свою очередь оставался наплевательски невменяем и по-своему счастлив.

Девочка, наблюдая всё это, сжималась, и словно под барабанную дробь натянутое чувство безысходности душило её. Она винила то отца в происходящем, то мать, то их обоих. А когда глубокое отчаяние становилось невыносимым, она мечтала, чтобы кто-нибудь из родителей умер, надеясь, что хоть тогда этот кошмар закончится.

Время прошло, припорошив воспоминания. Но оставив глубоко внутри занозы: тревогу, страх, отвращение.

И сейчас видя этого пьяного мужчину в вагоне, у меня внутри всё стынет.

Он мне никто. Чужой. Как когда-то был мне отец. Таким же чужим был тот, кто бил Тошку. Таким же чужим — тот, кого я укрывала пледом. За всю жизнь он не стал мне родным и близким. Ни тогда. Ни сейчас, сорок лет спустя.
Поезд дёргается, мужчина открывает мутные глаза, скользит по мне пустым взглядом — и отворачивается, будто меня нет. Как будто меня никогда и не было.

А запах в вагоне так и не выветривался. Он витал, будоража, заставляя меня  проживать то, что хотелось забыть.