Ниновка далёкая и близкая. Глава 91

 

Осень 1930 года легла на иссохшую землю. В воздухе висела тревога. После хлебозаготовок в Ниновке снова пересели на лебеду да желуди.

В закромах Лукичёвых — хоть шаром покати. Тихон затемно уходил в колхоз, гнул спину за «палочки» в ведомости, которые рисовали вместо денег. Паша же оставалась дома с ребятнёй, и сердце её ныло от тяжёлого предчувствия. В селе стояла тишина — глухая, настороженная, как перед грозой.

Как-то поутру собрала Паша в узелок горстку сушёной ягоды да пару катушек ниток, которые когда-то выменяла у коробейника, и отправилась в Песчанку, к сестре своей, Ульяне.

Тихон на пороге потуже затянул старенький зипун, спрашивает:

— Ты это, мать, надолго ль? А то я на работу, а Ванюша-то мал ещё за главного.

— Да ты не волнуйся, — отмахнулась Паша. — К вечеру обернусь. Ванюша у нас уже мужик взрослый, присмотрит.

Ваня только носом шмыгнул — десять годков всего, а уже всё понимает, не по-детски.

Дорога на Песчанку, знакомая до последней рытвины, вилась вдоль Оскола. Пыльная, глубокая колея была выбита телегами да конскими копытами. Справа возвышалась Гора, поросшая лесом. Там темнели развалины старого заброшенного монастыря да остатки маленькой церквушки, разрушенной новой властью. Ниновцы не ходили туда — не принято было. Главной святыней у них считалась песчанская церковь. А на Гору всё равно поглядывали с опаской и с каким-то невысказанным уважением: ведь там и озеро Карповское, и криничка, что живой водой бьёт из земли.

Паша перевела дух, глянула на Гору: «Эх, испить бы водицы из той кринички…» — но только рукой махнула: время поджимало, к вечеру бы поспеть домой.

В Песчанке Ульяна уже увидела её из окна.

— Пашенька! Голубушка! — заголосила, кинулась обнимать. — Ты как тут? Как живы-здоровы?

Сели за стол. Ульяна плеснула травяного чаю — жидкого, бледного, как поздняя заря. И принялась рассказывать: и у них не слаще. Хлеб выгребли дочиста — хоть волком вой. В колхозе маются за те же «палочки». А главное — их церковь-то, песчанскую, закрыли! Сказывают, зернохранилище там ладят.

— Я ж, Пашенька, — вздыхает Ульяна, трёт глаза, — только шитьём и спасаюсь. Вот и глаза стали побаливать, а отказать людям не могу — жалко ведь.

Паша качает головой: знает она сестру. Та и по большим праздникам за иглу берётся, хоть и грех это великий. Да только не со зла, а с нужды да с доброты сердечной.

А Ульяна и вправду на всю округу славилась. К ней и из дальних сёл шли: кому пальтишко перелицевать для сынишки, кому приданое дочери справить из яркого ситца, что бабкой в сундуке припасён был. Деньгами Ульяна не брала — откуда у людей деньги? Несли по совести: кто миску муки за новые штаны, кто десяток яичек за рубаху новую, а кто и сала шматок. Тем и жили.

Посидели сёстры, потолковали о житье-бытье. А когда солнце покатилось к закату, достала Ульяна из сундука свёрток и сестре протягивает:

— На-ка вот, Пашенька. Ситцу немножко. Сшей девкам твоим хоть по платочку на осень.

Паша отнекивалась сперва, да разве Ульяну переспоришь? Взяла подарок, прижала к груди, дороже золота он ей показался в ту минуту, и засобиралась в обратный путь.

Дорога назад показалась длиннее.

А Оскол вечером — загляденье! Обычно холодная вода в тот час будто расплавленным золотом налилась: закат плескался в ней, переливаясь. От ивняка тянуло сыростью и прелой листвой. Река — она мудрая; что наши беды, что радости — всё едино течёт себе, не спрашивая.

Идёт Паша, думает о своём. Тут у колодца-журавля на околице её кумушка Дарья окликает. Дарья — первая в селе вестница, всё ей знать надобно.

— Пашенька! Никак из Песчанки идёшь? Ну-ка сказывай! Правда ль, что и там хлебушко дочиста выгребли? А с церковью-то что? Неужто колокола поснимали?

Паша только рукой махнула:

— Правда твоя, Дарья. Закрыли церкву-то. Под зернохранилище её пустят… А сестрица моя ничего, живёт. Шьёт день-деньской, только вот глазами сдала.

— Охти-мать! — Дарья крестится. — Вот оно как… До всех беда докатилась.

— Ну, пойду я, Дарья, — говорит Паша. — Мои-то небось заждались уже.

В хате Лукичёвых коптилка чадит. Тихон сидит на лавке, устало опустив руки, умаялся за день. Дети на печи шушукаются перед сном. Тихон голову поднял:

— Вернулась? Ну, слава тебе Господи…

— Вернулась, — отвечает Паша. Развязала узелок. — Ульяна вот гостинчик передала. Девки! А ну слезайте с печи! Гляньте!

Валя с Лидой кубарем скатились с печи. Паша развернула перед ними ситец клетчатый — простой-распростой ситец! А они ахнули так, будто царское платье увидали.

— Мамка! Это нам?! — Лида шепчет, глазёнки круглые.

— Вам, доченьки, вам… Платочки сошью.

Тихон смотрит на них и чувствует, как понемногу оттаивает душа.

Тяжко им всем досталось то житьё-бытьё… Но пока в хате пахнет детским смехом и надеждой — выдюжат.

А над Осколом тем временем встал густой туман, белым пологом укрыл село… Будто бережёт его кто-то там, сверху.