Блондинка прикрыла лицо

  Пришел клиент, который проходил у меня ТО.  Холл наполнен другими клиентами, они явились по записи, загодя, сидят вдоль стен, все места заняты, действие разворачивается перед ними. Клиент — мужчина средних лет — настойчиво жалуется, не на качество, он желает быть выслушанным. Конечно, я его помню, готов слушать, автомастерская в ответе за сервис, но он явился внезапно, у меня крайне мало времени на него. Я вежливо отвечаю, что это терпит. Он продолжает настаивать. Что я должен сделать? Послать к чёрту остальных? Во мне остался запас терпения, чтоб деликатно образумить его: «Так бывает. Я вас понимаю. Запишитесь на другой день.» Чувствую немое ожидание остальных (они ничего не требуют, слушают нас). Клиент напирает. Я вижу в руке у него две торчащие трубки  —  стальные изделия, вынутые из движка. Как он меня достал. Он меня бесит! Моё терпение рухнуло, я хочу вышвырнуть его вон — теперь для всех это очевидно. Я уже не вежливый хозяин мастерской,  я — человек с характером. Беру за ухо клиента, как шкодника, тащу к выходу, тяну его голову вниз, она наклоняется. Только теперь это голова женщины, натуральной блондинки, с оттенками блестящих волос, прямым прядями упавшими на её лицо. Оно закрыто от меня, как под стогом сена.
———Конец сновидения———

— Доктор, теперь блондинка!
   Я широко улыбаюсь и поворачиваю голову набок, как от приятного смущения, не смотрю на психиатра. Мне правда смешно. И что с этим делать?
— Вам нравится блондинки?
— Нравятся. Особенно натуральные.
— Мы к ней вернёмся, Пётр, — галантно говорит психиатр, — Меня интересует фигура клиента, который жалуется и «желает быть выслушанным».
— Знал, что вы это скажете! Будем копать?
— Я предлагаю навестить его через транс. Побудьте им.
— Хорошо, док. Вы знаете, что ваш голос действует на меня безупречно. Отправимся хоть к чёрту лысому. — Вижу, как ему польстили слова, но он искренен в стремлении помогать людям, его лицо выдает Ланселота, сделавшего подвиг и садящегося назад на коня. — Поехали.
— Пётр, на пять счетов вы готовы, чтобы отправиться в комнату, где вас ждут. Один. На пять вы закроете глаза и окажетесь там. Два. По всей видимости, остальные лишь свидетели, не участники, они «ничего не требуют», отпустите их. Три. Когда вы останетесь наедине с клиентом-мужчиной, спросите, что он хочет? Четыре. Пётр, Пётр, возможно, он — это вы? Спросите, какой у него возраст, в чем он нуждается, что вы можете для него сделать? Пять. Закрывайте глаза. Отправляйтесь в просторный холл, где только вы вдвоём.
  «Пётр, Пётр…» Как сладко это слышать. Я закрыл глаза, опускается темнота, мелькнули последние пятна. Тело расслабилась, я даже чувствую стопы, что они есть. Если бы слышать этот голос каждый день, каждый вечер. Отец, почему ты не говорил так ласково со мной? Я проваливаюсь в холл своей мастерской, клиенты исчезли — все, кроме одного — того самого, высокого, с зажатыми в руке трубками из движка. Он опустил руку, молчит, он неприятен мне: потрепанный жизнью, жилистый, в грязной рабочей одежде, с синевой вокруг глаз. Что-то изменилось в нём, будто успокоился, когда я оказался рядом.
— Где вы, Пётр? — вкрадчиво, тихо, спрашивает док. Его голос далеко от меня.
— Стою рядом. Он молчит.
— Спросите его, — говорит док из бархатный темноты.
 Спрашиваю. Между нами один шаг:
« Кто ты?»
« Я — это ты.»
« Тогда хочу побыть тобой».
  Помещаюсь в него. Мне проще задавать вопросы, когда я в нём, он говорит охотнее, мне больше не нужны наводки психиатра, чтобы вести диалог:
« Чего ты хочешь?»
« Чтоб ты выслушал меня.»
« Говори.»
« Да просто слушай.»
« Кажется, ты бесишься на людей и всюду им жалуешься.»
« Так поступал ты сам и много раз.»
  Он говорит правду. Вспоминаю разборки в банке и больнице, где я нападал на людей с угрозами и жалобами. То, что я без ног, не оправдывает эти мерзкие поступки…
« Ты нападал на себя, жаловался и придирался.»
  Во хватил! Меня словно пуля пробила.
« Нет! Только на людей.»
« На себя тоже.»
« Нет.»
« Да!»
« Да, на себя тоже… Презирал и требовал от себя. Бесконечно придирался. Я признаюсь.»
« То то же», — он-я улыбается. Теперь это мальчик из начальной школы. Док просил узнать сколько ему:
« Сколько тебе лет?»
« Семь.»
« Откуда взялась женщина?», — не могу не спросить его о блондинке.
« Это маскировка. Она пришла поберечь меня.»
« Я понял.»
  Изумительно! Женщина прикрыла собой мальчишку, чтобы я не растерзал его под шкурой напиравшего жалобщика.
« Что за трубки у тебя в руке?»
« Это твои убеждения, твёрдые, как сталь.»
« Пожалуй. Что будешь делать с ними?»
« Поливать через них цветы. Им нужна вода.»
« Что ж, цветы пускай растут. Что я могу сделать для тебя?»
« Танцевать и радоваться жизни.»
  Верю ему, хоть я без ног. Смотрю, как белобрысый мальчишка крутится рядом и скачет от радости. Он принадлежит сам себе, отдалился на пять шагов от меня. Он получил, что хотел — моё признание. Мне нужно назад, чтобы голос вывел меня. Слёзы текут по сухим щекам, мои руки не слушаются, чтобы убрать их. Я плачу при нём. Впервые?

— Пётр, как будете готовы, на три счёта возвращайтесь назад в эту комнату, — звучит голос, который я ждал. — Один. Взгляните ещё раз на того, кто рядом, запомните его возраст, быть может он отличен от вашего. Два. Проститесь с мыслями, отблагодарите чувства, себя за ваше путешествие в пространстве души, вне времени там, где живут эмоции. На три открывайте глаза. Три.
  Открываю глаза. Комната, окна, фигура психиатра расплываются в стоящих слезах. Я уверенными движениями убираю их с глаз.
— Блондинка защищала мальчика, док, — обессилев, говорю я.
— Сколько ему лет?
— Семь.
— Что вы могли бы для него сделать?
— Танцевать! — удаляю ладонью по колесу стоящего рядом кресла-каталки, оно откатывается на пару дюймов. Каждый раз я вылезаю из него и сажусь в мягкое кресло пациента. Док не помогает мне, смотрит. Я хорошо справляюсь сам. Интересно, помог бы он мне, если бы во время транса я свалился на пол?
— Даже с инвалидным креслом люди танцуют, — не без оснований говорит он. Я смотрел видео с танцами на колёсах.
— Танцевать и радоваться жизни, — повторяю слова мальчишки, смотрю на психиатра и вижу, как Ланселот превращается в счастливого Тристана, рядом с которым разделась Изольда и танцует в свете горящего факела. Я чувствую себя той блондинкой, классной, с натуральным цветом волос. Что за скверное чувство! Но я не хочу уходить от него, — Откуда берутся сильные образы, такие, как женщина и те двое крашеных парней- акробатов из другого сновидения, док?
— Изнутри, Пётр. Очевидно, что это не карта памяти, которую бы в вас поставили. Сильные образы — наши структуры, по всей видимости, нуждающиеся в признании.
  Признании? Ладно попробую.
— Вы мне нравитесь, как помощник, соратник, как  мужчина, как человек. Ваш голос приятен, вы часто называете меня по имени, чего не делал мой отец. Я романтизирую ваш образ, думая: он смелый и уверенный, улыбается, как рыцарь круглого стола, — снова вижу задумчиво-веселую ухмылку на его лице, — Я словил ощущение, будто я — натуральная блондинка из моего сновидения, таю и размягчаюсь под вашим взглядом. Я говорю это и мне противно за себя, но я знаю, что вы не уйдёте из-за слов, которые стали бы блевотны мужикам из моей мастерской. Танцы? Кому я нужен на колёсах вместо ног? Тот, кому мерещится у психиатра, что он женщина или храбрый защитник женственных мальчиков из сновидения.
  Мне значительно, сильно полегчало, я залез глубже в пациентское кресло, чувствую, как на щеках разгорелся румянец.
— Разве актёры, способные перевоплощаться, никому не нужны? Или не подобает защищать женское в мужчине? Пётр, — он сказал имя, сделал паузу и пристально посмотрел на всего меня сверху донизу, натурально, без слащавости — её в нём я никогда и не видел. Док едва выдвинулся на сидении ко мне. Сегодня на нём простецкий свитер под халатом и вычищенные ботинки. Не запачканные окалиной, его тренированные спортом ладони белы, как у обычного врача. — Если бы обстоятельства жизни оказались таковы, что я был бы женщиной и выбрал бы себе человека, как вы, в инвалидном кресле без ног, то обстоятельство не помешало бы мне любить его. Напротив, если бы человек с вниманием,  честностью относился к сильным образом внутри себя самого, исследовал их, и я бы чувствовал, как женщина, его интерес, то счел бы за честь находиться с ним рядом. Я напоминаю вам о формате наших встреч, Пётр: мы говорим о чувствах, образах, ощущениях, пережитом опыте, что идёт на пользу в решении вашего запроса и, безусловно, обогащает обоих участников — врача и пациента — духовно. Я признателен вам за то, чем вы делитесь со мной в этой комнате.
  Я люблю не его. Я его мало знаю. До меня доходит, что я люблю это бережное, братское, чистое отношение ко мне, чего я раньше не чувствовал, что могу взять за модель для себя самого. Теплеют,  набухают от крови мои руки и ноги там, где когда-то были стопы. Дежавю.
 — Спасибо, док.
— Почему вы не называете меня по имени?
— В этом я вижу сильную близость. Отец называл меня по имени только в праздники. Вам я рассказываю о себе всё нутро, как никому. Если бы я называл вас по имени… не знаю, что бы почувствовал. Без имени вы остаетесь доктором, а я пациентом.
— Я не настаиваю, Пётр. Наше время истекает.
— Поможете мне пересесть?
— Да. Если вам необходимо.
   Мне правда не хочется упасть с его кресла. Путешествие к мальчишке, клиенту и блондинке лишило меня физической силы, но насытило душу. Он легко согласился. Мне интересно: так ли он силён, как выглядит? Я подвинул кресло-каталку к себе, док под локоть и подмышку ухватил и приподнял меня. От него не пахнет парфюмом, слышу свежий запах стирального порошка и немного пота, что-то естественное, его, напоминающее весеннюю землю. Я схватил его за предплечье, рука в руке, и понял, его — сильная, способна поднимать. Мы справились с пересадкой на раз-два.
— Спасибо, Николай.
   После общей работы мышцами мне легко назвать его по имени.
— Пожалуйста, Пётр. Жду вас далее в назначенный час. Поговорим о танцах.
   Я оглядываюсь на него, выезжая из кабинета, он стоит возле пациентского кресла, уже поправил халат, кивает на прощание. Впервые он встал с места, стоило мне попросить. До свидания, Николай, доктор, твой голос отвёл меня в детство.

  Степан Лебедев,
Москва, 26.04.2026