Генерал Ордена. Глава 13. Секрет Канцельдорфа

Глава 13.
Секрет Канцельдорфа.
Грызть перья?.. Нет, такой привычке ранее у генерала не водилось. Но в тот день старик поймал себя за этим школярским занятием. С брезгливостью глянул на обмусоленное перо и отшвырнул его в сторону, к десятку таких же, напрочь обглоданных. Взял следующее, уставился в стену, а перо… Перо сунул себе в рот. Вот же гадство. А как хорошо утро начиналось. И какой лысый бес поволок его на прогулку? Гулялось-то хорошо. Кругом красота и благолепие. Сад разбивали лучшие садовники, выписанные из-за границы. Там даже был крытый стеклом вольер с экзотическими южными птицами. Птах этих генерал жаловал. Нравилось ему их пение. Божьи птахи красивые звонкоголосые и безобидные. Истинно твари божии.
Но после… После был тяжкий подъём и престарый владыка почти всего и вся, выдохся и взопрел, что старый мерин, что весь день влачил гружёную крестьянскую телегу. Эх, незадача. Пришлось снова мыться, переодеваться. Потом прилечь: не прошлые далёкие времена, чай, когда вода смывала не только пот, но и усталость. Сейчас уже не так. Годы, чтоб их!..
Ну и прилёг, всё ещё о своём писательском труде размышляя. Доразмышлялся до того, что не заметил, как уснул. Проснулся – а тут уже обеденное время. От еды отказался. Скорее - к столу. Скорее работать. И ведь ещё голова была нужными мыслями переполнена. А как сел, как лист к себе притянул. Перо макнул в чернила. Так и всё. Черепушка пуста, хоть вместо пожарного колокола используй.
Никогда ещё, бог тому свидетель, генерал так себя не презирал. Были моменты, когда стыдом мучился. Когда совесть, чтоб ей сдохнуть, поедом ела. Когда ненавидел себя за слабость и бессилие что-то изменить. Но чтоб вот так… Чтоб до печёнок пронимало. Чтоб себя чувствовать, как кромешный идиот. Такого он за собой припомнить не мог. А вот и пришлось. Велик господь. Умеет он гордыню человеческую смирить.
Даже пернатый, язва прилипчивая, и тот на глаза показываться не решался. Спрятался, сукин сын, в прапрадедовский доспех, что стоял в углу, как украшение, и, страшась даже шевельнуться, наблюдает за муками генеральскими в узкие прорези шлема. Ну, тут он молодец. А то бы довёл до греха и святотатства.
Генерал матюгнулся, как умел от всей души, отбросил перо, взял очередное – чёрт его ведает, какое по счёту – и заставил себя вывести первую букву.
* * *
Канцельдорф! Будь он неладен. Произошедшее в этой зажиточной деревеньке обогатило жизненный опыт Элоизия так, что ему ещё десяток лет икалось. И не сказать, чтоб за этот десяток годочков не происходило, чего-то более страшного, но первое столкновение с тем, с чем в действительности боролся Орден Святой Церкви, оставило в душе Щупа глубокую рану. И рана та заживала долго. Да и зажила ли окончательно?
Отряд Булата к деревне приблизился уже в сумерках. Слава Богу, тогда в февральском лесу ночевать не довелось. Хотя Щуп к тому готовился. Однако ж рыцарь, гнал своих бойцов, не давая и минуты на отдых. Ох, и пришлось же Элоизию попотеть полночи, скребницей орудуя. Лошадей, взопревших под попонами, просто так в конюшню не поставишь. Да и накормить-напоить. Лошадушки – это ж не люди. Лошадушек Элоизий жалел. Но до ворот Канцельдорфа они сразу не добрались. И мили не оставалось, когда перед ними на узенькой дорожке обрисовался хмурый дядька с охотничьим ружьём и потребовал от рыцаря подробного ответа: кто, мол, такие, и какого ляда им тут понадобилось?
Ответ рыцаря прозвучал холодно, но без угрозы:
- Рыцарь Барт Альвазийский, со товарищи.
Альвазийский!? Щуп едва челюсть успел подхватить, чтоб под ноги не шмякнулась. Это ж ничего себе, под чьей командой ему в первый поход выступить довелось. Да он внукам-правнукам об сём факте честнейше врать станет в старости,  у камелька винцо потягивая. Первым делом, Булат в рыцари был посвящён в Альвазии, что, - дьявол Элоизия побери! - на другом континенте спокойно разлеглась. За самым большим океаном, чтоб ему пресной лужей стать! А делом вторым… Тут и дух захватить может; о нём, о столь славном воителе уже легенды слагают. А ведь ему едва за сорок. Ох, Щуп и повезло же тебе.
И тут восторги юного Элоизия, как-то сами собой скоренько скукожились. Чего уж там, умишком он был востёр. Нет, юношеского раздолбайства Щупу было не занимать. Но с годами оно повыветрится. А вот умишко останется. Останется и годами, как оселком, будет доведён до остроты замечательной. Однако ж и в летах зелёных, аки дерьмецо гусиное, Элоизий соображалку имел недюжинную. Вот эта самая соображалка и шепнула ему в тот момент: с чего бы это епископ направил такого заслуженного воителя, да в лесную глушь, в какой-то, Богом забытый, занюханный Канцельдорф? Ой, неспроста...
Меж тем мужик с дороги уходить не собирался. Недобро поглядывая на припёршееся по почти ночному времени воинство, он тихонько свистнул, и из придорожных кустов выскочило нечто, похожее на большую болотную кочку: ни фигуры не разглядеть, ни понять, что это вообще такое несуразное обрисовалось. Чудо в перья подбежало к неустрашимому стражу и подставило ухо ему под самые губы, чтоб, значит, сохранить в глубочайшей тайне всё, чего он там ему ли, ей ли нашепчет.
- Не слишком ли нагло себя ведёт эта деревенщина? – спросил Элоизий у Бера.
Тот для начала хмыкнул:
- Учить тебя ещё и учить… Не приметил, да? Глазёнки разуй. Засада тут. Устроена, правда, безграмотно; те, что по флангам в кустах затаились, стоят друг напротив друга. Один на дереве засел. Я его ярдов за сто пятьдесят срисовал. Сразу после того, как последний поворот проехали. Двое… О – трое… У нас с тобой в тылу. А ты и не чухнул. Рыцарь Барт, просто так, очертя башку в петлю не полезет. Этого стреляного воробья ты на мякине не проведёшь. А тебе бы леща сейчас отвесить, кольчужных рукавиц не снимая.
- За что?.. – возмутился ошарашенный Щуп.
- За ротозейство, - веско сказал Бер и поднёс свой безразмерный кулак под носопырку Элоизия.
Тот шмыгнул и потупился. Чего уж, поделом отповедь получил. Шмыгнул и поёжился. Всё-таки морозец, хоть и лёгкий, но за день в дороге он под одёжку просочился и теперь беспокоил мальчишку уже не шуточно. И ноги подмерзать стали. И нехороший холодок по спине неприятным валиком прокатывается, заставляя всем существом подрагивать. Эх, сейчас бы горячего супчику… Но когда этот супчик будет. Да и будет ли сегодня – большой вопрос.
- Бер, ты в этих краях уже бывал?
Кругляш только валунами плеч двинул; бывал. Как не бывать.
- Конюшня здесь есть?
- Есть. При кантине. Так что на снегу, как псы безродные, ночевать не будем.
Ночевать… То, что не на снегу – это, конечно, хорошо. Но Щуп подозревал, что спать ему сегодня придётся мало и вполглаза. Место не знакомое. Творится здесь чёрте что. Местным доверять нельзя. А случись, какая недобрая оказия с лошадьми, быть Щупу драну, по всей плёточной науке и без всякой жалости.  Ох, грехи наши тяжкие…
Меж тем неопределимое чудо вернулось к лесному стражу, и что-то коротко ему прошептало на ухо. Тот на рыцаря Барта глянул. Остро так и всё ещё с подозрением. Но выю свою склонил. Пусть и без особого почтения и не сказать, чтоб низко; однако ж, какое никакое, а приветствие.
- Проезжайте, благородный рыцарь. В управе вас ожидают.
Булат тронул поводья.
- Ожидают? Хорошо… Времени терять я не намерен.
О, как! Щуп подивился такой активности. Похоже, что сегодня спать не придётся не только ему.
Канцельдорф, в любое другое время, можно было смело назвать милой деревенькой. Даже в конце февраля, когда всё вокруг вовсе не играло яркими красками, и то она выглядела до умиротворения уютно. Даже сейчас, когда над деревней повисла, почти физически ощутимая опасность. Она чувствовалась буквально во всём; от недобро настороженных, мрачных взглядов дорожных стражей и до двух приворотных башен на въезде в деревню. Странно, но эти постройки – дело совершенно обычное в приграничных землях, - здесь, в Канцельдорфе, выглядели, как-то особенно мрачно и, чёрт их дери, - угрожающе. На башнях маячили тени караульных. Да, Канцельдорф производил впечатление осаждённого форта и делу не помогали опрятные домишки, выкрашенные в миленький розовый цвет.
Лошадей оставили в конюшне при местной кантине. Надо же, была здесь и такая. В помощь Щупу отрядили Томмазо Шального. Многоопытный Бер одного из солдат тут же отправил в караул, а двоих послал в кантину, поразнюхать, в каком из домов может остановиться рыцарь Барт Альвазийский… «Да чтоб дом был просторный, - наставил он подчинённых. – Булат малых комнат не жалует. Ну и мне чтоб было, где разместиться. Я при нём останусь. Да не забудьте про брата Бернара и брата Юлиана. Квартиры им подыщите поближе к рыцарской. Остальные остаются здесь – в кантине… пока… Завтра дислокацию уточним».
Он уже двинулся вслед уходящим рыцарю, брату Юлиану, и, увязавшегося за ними брату Бернару, но сразу приостановился и, обернувшись, веско произнёс:
- Держите ушки на макушке, ребята. Считайте, что мы на войне. А кто наш враг, то нам пока неведомо. Так что… сами понимаете.
Чего ж тут не понять; у Щупа, как только деревенские укреплённые ворота проехали, шерсть на загривке дыбом встала, и опускаться была не намерена. Ведь уже и стемнело. Тут в каждой тени невесть, что представляться начало. Жуть просто. Шальной ещё ерепенился, старательно, слишком старательно, изображая героя навроде самого Булата, коему все страхи мира нипочём, но украдкой за спину оглядывался. А когда коняга, чисткой довольная, - Щуп своё дело знал, - всхрапнула, чуть ведро с водой из рук не выпустил.
«Так дело не пойдёт», - решил Щуп, геройски зажмуриваясь и набирая полную грудь воздуха, чтобы медленно выдыхая, успокоить колотящееся сердце. И тут, прямо над ухом – «гав»! Несчастный Элоизий в один миг произвёл несколько дел разом. Вздрогнул всем своим составом, так, что кости друг о дружку чакнули, подпрыгнул мало не до стрехи, вспикнул, будто перепуганная мышь – большая такая мышь! – и по приземлении успел сжать ноги, чтоб не пустить струю в штаны. Итак позору не обораться, ещё этого конфузу не хватало. Что не так с его мочевым пузырём?.. Благо, как через секунду выяснилось, тот же танец Священного ужаса проделал и неустрашимый Томмазо. Ну, на пару обделаться, вроде как и не особо обидно. Но смех девчачий, звонкий, искренний, озорной, вот это да. Это стальное жало для пацанского-то самолюбия.
И стояло это лесное несуразное, перед двумя покрасневшими от стыда мальчишками. Стояло, понимаешь, и смеялось не унимаясь. Элоизию, его?.. – нет, всё-таки её – искренне захотелось придушить. Похоже было, что подобные чувства в тот момент испытывал и Шальной. Парнем он был решительным, несколько нетерпеливым, оттого и намерения свои тут же надумал претворить в жизнь.
- Держи… - Шальной сунул в руки Щупа злополучное ведро. – Я её сейчас взгрею, кем бы там эта страшила ни была.
Страшила дожидаться экзекуции не стала и дала дёру к выходу из конюшни, по дороге скинув с плеч несуразный свой балахон, чтоб быстрее бежалось.  И вот ведь какая незадача: Томмазо-то, распалившись в гневе праведном, внимание утратил и запутался в том балахоне обеими ногами. Оп! Раздался громкий звук от соприкосновения буйной головы лихого воителя и досок пола. Мякина, коей доски были присыпаны, удар смягчила не особо. И следующую неделю Шальной освещал окрестности лиловым светом огромной шишки, выросшей у него точнёхонько посреди лба. Девчонка – о, Господь вседержитель! Элоизий так и утонул в её синих, словно небо, глазах, - тут же остановилась, и, глядя на поверженного преследователя, сначала прыснула в ладонь, а после снова расхохоталась. И, чего греха таить, тоже самое захотелось проделать и Щупу. С большим трудом он тогда удержался, щадя распластанное на полу конюшни, самолюбие Шального.
- Хватит ржать! – рявкнул Томмазо, пытаясь выпутаться из проклятущей хламиды.
- Ой, не могу… - выдала девчонка. – Ладно-ладно, прекращаю. Давай помогу, герой. Она шагнула к Шальному
- Не лезь. Я сам.
- Ну сам, так сам… А ты, чего уставился? – обратилась она к застывшему Элоизию. – Живую девушку первый раз увидел?
А ведь и правда – девушка. Наверное, парой лет старше Щупа. Невысокая, тут сказать нечего, но сложена ладно. Вон грудки топорщат ткань охотничьей блузы. Да-да-да, одета она была не как надлежало деревенской скромнице в платьишко до пят или там в простецкую блузу и юбку, а в добротный, пусть и не особо ладно пошитый охотничий костюм. И сапожки на ногах с короткими, отороченными рысьим мехом голенищами. По всему из зажиточной местной семьи озорница. Щуп с трудом проглотил ком в горле. Чего уж тут: произвела она на него впечатление. Волосы золотые, водопадом на плечи падают. Черты лица правильные – редкость среди деревенских жителей. Кожа чуть грубовата. Видать не впервой ей по зимнему лесу хаживать. И руки… Видно по этим рукам, что она и тяжёлой работы не чурается. Не идеал. Не ангел бесплотный. Девушка! Земная и реальная. Во всём очаровании юности своей.
- Значит, это вы прибыли наш Канцельдорф спасть? – Быстро же она разговор на другую тропку вывернула. – Ну, господа спасители, коли и все остальные вояки вам, храбрецам, под стать, то мы, бедные, криворукие поселяне, можем быть в надёже: теперь злыдню-убивцу конец придёт скорый и лютый. – В голосе её прозвучала плохо скрытая насмешка.
- Ты, это оставь, кулёма. – Поднявшийся Томмазо был зол и решителен. Ему страсть, как хотелось проучить эту вредную занозу, но не драться же с девчонкой, право слово. – Ну, сплоховал я чуток. С кем не бывает. Только люди сюда прибыли бывалые и толковые…
- Такие, как вы?
- Хватит уже… - тут уж и Элоизий не выдержал. – Шальной, может и обмишулился сейчас, но такое с ним случается редко. Если вообще случается. Ты, лучше, расскажи, что здесь происходит. Рыцарь и брат Юлиан до сути, конечно, докопаются. Им не в первой такие орешки разгрызать. Но и нам с Томмазо, тоже знать о здешних делишках, ох, как не помешает. В конце концов, мы все теперь в одной лодке.
Девица глянула на Шального уже без иронии, с едва приметным интересом.
- Томмазо, значит… хм… ну, будем знакомы, Томмазо. Я – Ингер. Ингер Шафт. Дочь старшего егеря. А тебя, как зовут? – она перевела глаза на Щупа.
У того снова перехватило дыхание. Надо же, до чего проняло!
- Эл… кхе-кхе… Элоизий.
- Ну и имечко… - Ингер подавила смешок. – За что тебя папаня так невзлюбил.
- Не твой дело, - надулся Щуп.
- Тут ты прав. Не моё. А что до того, каковы здешние дела, - она вдруг помрачнела, даже глаза сверкать перестали. Потемнели они, что твой омут. Недобрыми сделались. Злыми. – Отец говорит, что здесь без лютой нечисти не обошлось.
- Что за нечисть? – встрепенулся Шальной.
Ингер пожала плечами:
- Не знаю. Но отец уверен, что тварь, людей убивающая, не одна. А он у меня просто так ничего не скажет. Поэтому вся деревня настороже. Да вот проку с того, пока немного. Может ваш рыцарь и его солдаты смогут нам как-то помочь. Другой надежды у нас не осталось.
Элоизий тяжело с долгим выдохом опустился на корточки возле стойла. Нечисть! Вот только её и не хватало.