Рак ло биби под соусом сахлеб

  Шук Махане Иегуда гудел, как встревоженный улей, в который вместо дыма запустили аромат свежеобжаренного кофе и громогласные выкрики «Сахлеб! Сахлеб!». Воздух здесь был настолько густым от запахов корицы, спелого граната и апельсиновой цедры, что его, казалось, можно было намазывать на питу вместо хумуса.
— Нисим, почем твои помидоры сегодня?! — яростно орала дама с причёской в стиле «Бабетта идёт на войну».
Сооружение на её голове, скрепленное лаком и железным упрямством, напоминало монумент тёте Соне с одесского Привоза. Дама торговалась так отчаянно, будто от цены на эти «агваниот» зависел не только её салат, но и курс доллара на местной бирже.
Махане Иегуда жил своей обычной жизнью шумного аттракциона, где каждый прохожий — либо непризнанный пророк, либо суровый кулинарный критик, а каждый продавец — ведущий актер в спектакле под названием «Жизнь».
В последнее время мы редко бываем на шуке, но строгий совет включить в рацион свежую морскую рыбу и органическую курицу привел нас в эту иерусалимскую мекку.
Недалеко от нашего любимого ресторана «Има», прямо под вывеской, буквы которой слегка покосились от избытка чувств и кухонных паров, сидели двое колоритных мужчин. Типичные местные старожилы: лица, загорелые до цвета старого кожаного портфеля, выцветшие шорты и неизменные резиновые сланцы. Они неспешно тянули чёрный кофе такой густоты, что пластиковая ложечка в стаканчике не просто стояла — она казалась вмурованной в вековой фундамент.
Один из них, с седыми бровями, кустистыми, как заросли дикого розмарина на склонах Иудейских гор, лениво обвёл взглядом суетящуюся толпу. В его глазах отражалась вся вековая мудрость человека, который уже видел этот мир и нашёл его вполне съедобным — если, конечно, правильно посолить.
— Послушай, Хаим, — сказал он, лениво смахивая кофейную пенку с усов. — Ты видел этот репортаж? Этот поц за полгода своего временного пребывания в премьерском кресле отгрохал себе ремонт в стиле «поздний Рокфеллер». И теперь снова лезет во власть. Видимо, плинтуса не доклеил.
Хаим, чья кожа напоминала потрескавшуюся землю пустыни Негев после долгой засухи, согласно кивнул. Он выплюнул на асфальт косточку от маслины с точностью снайпера и посмотрел на собеседника взглядом ловца жемчуга, внезапно обнаружившего целую россыпь в одной ракушке:
— Я тебя умоляю! Человек пришел «посторожить» стул, а в итоге вообразил себя королем-солнце в отдельно взятой Раанане. У него на кухне краны такие, что из них стыдно течь простой воде — там должна литься как минимум «Вдова Клико». И теперь он, кажется, спевается с этим «капланистом»-недоучкой. А куда этому дурню деться? Он же сам и четырех мандатов не наскребет...
— Но послушай, он же клялся на 14-м канале, что не подпустит Лапида к рулю и в жизни не сядет с пособниками террора, со всеми этими Аббасами и Тиби...
— Какой ты наивный, Ноам! Тебя жизнь ничему не научила? Ты же вроде в разведке служил, а веришь в сказки.
— Слушай, в наше время политики были разные, но таких аферистов история еще не знала... Вся эта оппозиция — сплошной паноптикум и серпентарий, объединенный одной извилиной: «рак ло Биби». Им впору создавать партию под названием «Эфес ба-Рибуа»...
Мы сидели за соседним столиком и, затаив дыхание, наблюдали за этой интеллектуальной парочкой.
Муж посмотрел на меня и негромко рассмеялся:
— Ты вот смотришь новости по 14-му каналу, а все настоящие новости — здесь. Вот он, весь контингент, голосующий за Биби...
— Ну почему же сразу «весь»? — возразила я. — Семьдесят процентов страны — это не только Махане Иегуда. За национальный лагерь голосуют и профессора, и врачи, и солдаты, и люди науки, и деятели искусства...
— Ага, и они тебе сами об этом рассказали? — он скептически поднял бровь. — Видимо, они ещё работают... или пока ещё работают.
Мы двинулись дальше, пробираясь сквозь живую реку людей, где течения сталкивались, образовывали водовороты у прилавков с халвой и выносили нас к рыбным рядам. Здесь воздух резко сменил регистр: пряная сладость отступила, уступив место ледяному дыханию Средиземного моря.
На прилавках, усыпанных колотым льдом, который сверкал под лампами, словно россыпь мелких бриллиантов, покоились морские обитатели. Дорада лежала с таким высокомерным видом, будто только что покинула королевский приём в Атлантиде. Красный окунь пылал на льду, как забытый уголёк из костра пророка Илии. Сибас серебрился, напоминая новенький шекель, только что отчеканенный в небесной канцелярии.
Продавец, чьи руки двигались с ловкостью фокусника и беспощадностью хирурга, разделывал тушки так, будто исполнял партию на скрипке. Чешуя летела в стороны, подобно конфетти на карнавале, а нож входил в плоть с тихим вздохом облегчения.
— Я вас помню, — бросил он мне, не поднимая глаз. — Давно не заглядывали. Ну, за кого будете голосовать на этот раз?
— За Бен-Гвира. А что? — ответила я прямо.
Муж заметно побледнел. Продавец же на секунду замер, а потом уверенно рубанул:
— А я — за Биби. Вся наша семья только за него.
— Да? А я думала, что все курдские — за левых. Эяль Замир же ваш? А он — «капланист».
— Ой, я вас умоляю! — продавец махнул ножом. — Это ему жена-полька все мозги высушила... Мы — только за Биби.
Муж наклонился ко мне так низко, что я почти потеряла равновесие, и прошипел на ухо:
— Ну? И что я тебе говорил?
Пробиваясь сквозь толпу вспотевших туристов и местных со стальными тележками на колесах, мы наконец добрались до мясных рядов.
— Вам органическую? — спросил продавец с мягким грузинским акцентом. Он подмигнул нам, и в этом жесте было столько лукавства, что хватило бы на целый том анекдотов. — Мои куры такие чистые, что перед тем как попасть на прилавок, они сдают экзамен по этике и проходят курс медитации под оливковым деревом.
Я тут же ответила ему на грузинском, чем привела «короля органики» в дикий восторг.
Он выудил из недр холодильника тушку, желтоватая кожа которой светилась мягким, почти янтарным светом. Это было не просто мясо — это был чистый концентрат израильского солнца.
— Шен генацвале сулши да гулши... — произнес он с отеческой любовью в глазах. — Для тебя — самая «органическая», как у нас в Мингрелии. Бульон будет такой... что ты меня еще долго вспоминать будешь!
Мы выходили с рынка, отяжелевшие от покупок и впечатлений. Пакеты оттягивали руки, но на сердце стало подозрительно легко. Махане Иегуда оставался позади, продолжая свой бесконечный хриплый танец.
Иерусалим не просто кормит тебя — он заставляет тебя пережевывать свою историю вперемешку с петрушкой и кинзой, запивая её терпким соком самой жизни.
Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая белые камни домов в цвет свежеиспечённой халы. Буквы на покосившихся вывесках, казалось, окончательно расслабились, готовые к вечернему покою, который здесь всегда наступает внезапно — как финал хорошей пьесы.
Н.Л.(с)