Миссия

Жена отговаривала его. Она плакала, хватала за рукав, говорила о какой-то лихорадке, о пулях, о том, что дети в Африке, конечно, важны, но у него есть и свои обязательства. Он слушал, кивал, но внутри уже всё решил.

Он ехал в Миссию — помогать детям, оставшимся сиротами в тлеющей гражданской войне. Все его мотивы казались возвышенными и благородными. Друзья хлопали по плечу, жена вздыхала и собирала аптечку. И только глубоко в душе, сам себе, он признавался: у этой затеи есть второе дно. Он давно не чувствовал в отношениях с женой той радости и теплоты, что были когда-то. Ему хотелось перемен, приключений, острого воздуха чужой земли. Желание отправиться в Миссию, проехав половину земного шара, было ещё и желанием сбежать от проблем, которые он не мог решить дома.

Игнорируя слёзы жены, собрав документы и пройдя все медицинские обследования, он улетел в Африку.

Миссия находилась под руководством полной чернокожей женщины с низким, успокаивающим голосом. Все — и волонтёры, и дети — называли её просто Матушка.
Он быстро вошёл в ритм: поиски беспризорников по трущобам и полуразрушенным кварталам, отмывание, откармливание, занятия, поиск приёмных семей. К моменту его прибытия здесь жило около сорока детей — молчаливых, с цепкими глазами, которые слишком рано увидели смерть. Он полностью погрузился в заботу о них, и на какое-то время это заполнило пустоту внутри.

В стране тлел конфликт. Где-то далеко гремели митинги, вспыхивали протесты, иногда перераставшие в перестрелки. С обеих сторон были потери, бывали и случайные жертвы. Но всё это почти не касалось Миссии — они с Матушкой и другими волонтёрами были слишком заняты, чтобы интересоваться политикой.
Так прошло несколько месяцев.

Она появилась неожиданно — худая, с короткими светлыми волосами и быстрым, изучающим взглядом. Наверное, её звали по-другому, но она представилась как Нэнси. Сказала, что она репортёр, и хочет написать книгу о Миссии.
Он согласился всё показать и рассказать. Даже уговорил Матушку пустить Нэнси пожить на территории. Матушка нехотя разрешила.

Нэнси живо всем интересовалась, делала заметки в потрёпанном блокноте, помогала с детьми. Он водил её по окрестностям, знакомил с особенностями работы, рассказывал драматические истории каждого ребёнка. И только глубоко в сердце признавался себе: Нэнси ему нравится. Может быть, именно ради такого приключения, такой женщины, он и бросил дом и жену?

Отношения развивались стремительно. После трудовых дней они украдкой целовались, встречая закаты на крыше заброшенного склада. Ему казалось, что никто не замечает.

Но однажды Матушка вызвала его к себе. Сложила руки на груди и сказала прямо:

— В Миссии не секрет, что у вас с ней роман. Я не осуждаю. Но предостерегаю: не спеши. Мы ничего о ней не знаем. И заметь: она частенько пропадает.

Он не хотел слушать доводы разума. Единственное, что его сдерживало — обеты, данные когда-то Богу и жене. Но и они продержались недолго. Жена осталась где-то далеко, в скучной безопасной жизни. А здесь — он, важное дело, и Нэнси. Которая делает это дело вместе с ним.

Однажды вечером Нэнси сама пришла в его комнату. И осталась до утра. Он не стал терзаться угрызениями совести — просто отдался на милость своей влюблённости.
А она действительно периодически пропадала. Иногда на день, иногда на два. Он не спрашивал, где она была. Боялся услышать правду.

В какой-то день Нэнси не вернулась. Сначала он не беспокоился — такое бывало. Но прошёл день, второй, третий. Её всё не было.

Джозеф, один из мальчишек, который больше всех подтрунивал над их отношениями, подошёл к нему на рассвете и тихо сказал:

— Она в полицейском участке. Я видел, как её заводили.

Матушка отговаривала его идти: - Не лезь, ты чужой здесь, это не наша война. Но он не послушал.

В участке пахло потом и машинным маслом. Он долго пытался объяснить полицейским, что Нэнси — репортёр, работает в Миссии, никакая не сепаратистка, а во время митинга, закончившегося перестрелкой, оказалась в гуще событий случайно. Его не слушали. У них были доказательства: фотографии, записи, чьи-то показания. Суд должен был состояться через неделю.

Он решил помочь Нэнси во что бы то ни стало. Уговорил Матушку пойти с ним и поговорить с начальником участка. Та не хотела, но согласилась — ради него.
Они подходили к зданию полицейского участка уже под вечер. Жара спала, по улице тянуло гарью. И вдруг — рёв мотора. Грузовик на полной скорости пронёсся мимо них и врезался прямо в стену участка. Посыпались кирпичи.

Из кузова выскочили вооружённые люди в масках. Началась стрельба — короткая, злая. Несколько полицейских упали, другие бросились врассыпную. Люди в масках побежали к камерам.

Через минуту из разбитой двери уже выводили арестованных — и среди них Нэнси. Он рванул к ней, хотел обнять, но она лишь отстранила его руку:
— Некогда. Миссия больше не может быть прикрытием. Ты должен ехать с нами. Искать новое убежище.

Он застыл, не веря своим ушам.

— Какое прикрытие? Нэнси, что ты...

— Не тупи, — резко бросила она. — Садись в грузовик.

Кто-то крикнул: «Валим!» Нэнси прыгнула в кузов. Грузовик сразу сорвался с места, обдав его клубами пыли и выхлопными газами.

Он продолжал стоять посреди разгромленной улицы, тупо глядя вслед уходящей машине. А потом его кто-то схватил сзади, ударил прикладом в спину и повалил лицом в пыль.

Миссию закрыли на следующий же день. Часть детей распределили по другим приютам, не особенно вникая в их судьбы. Другая часть, включая Джозефа, сбежали и снова оказались на улице — маленькие, злые, никому не нужные.

Именно Джозеф, которого он сам когда-то отмыл от грязи и накормил, пришёл к нему и через щель в стене. Прошептал:

— Матушка и другие уехали. Их выгнали. Наверное, начнут сначала в другой стране.
— А Нэнси? — спросил он пересохшими губами.
— Никакая она не репортёр, — усмехнулся Джозеф. — Она связная. Мы все знали. Кроме тебя.

Он закрыл глаза. Вспомнил, как Матушка предупреждала. Как жена плакала на вокзале. Как он сам себе врал, что едет спасать детей.

А на самом деле он просто сбежал. И пришло время платить.

Суда не было. Был трибунал — быстрый, грязный, показательный. Его признали виновным в помощи и укрытии сепаратистов под прикрытием благотворительной Миссии. Ему не дали сказать ни слова в свою защиту.

Приговор: публичная казнь на главной площади.

В последнюю ночь перед смертью он вдруг отчётливо вспомнил то, что слышал ещё в детстве от старой бабушки: «Супружеская неверность лишает человека божественной защиты. Даже национальные герои и праведники теряли положение, а порой и жизнь, поддавшись искушению». Тогда он смеялся над этими сказками. Теперь понял: это была не сказка.

Он станет ещё одним подтверждением этой простой истины.

На эшафот он поднимался на рассвете. Площадь была полна народу — кто-то кричал, кто-то молча смотрел. Ветер нёс запах пыли и бензина.

Ему связали руки за спиной. Он повернул голову на восток, туда, где за тысячи километров остался его дом, его жена, его прошлая жизнь. Там сейчас было раннее утро, и, может быть, она ещё спала, не зная, что он стоит здесь, на досках, которые пахнут смертью.

Он медленно поклонился в ту сторону и прошептал одними губами:

— Прости меня...

Солнце только вставало над Африкой, и его первые лучи упали на лицо человека, который слишком поздно понял, что от себя не убежать.