Камергер императорского двора

Аннушка

        Долгое путешествие близилось к концу. Николай Петрович Резанов безразлично смотрел на надоевший однообразный пейзаж за окном кареты — тайгу. Скоро Иркутск, город детства. Сразу после его рождения отца, Петра Гавриловича Резанова, перевели сюда председателем гражданской палаты губернского суда. Николай здесь получил прекрасное домашнее образование, выучил пять языков, а в четырнадцать лет покинул Иркутск, поступив в артиллерийское училище. Окончил его и вскоре за статность, сноровистость и красоту был переведён в лейб-гвардии Измайловский полк.
   Карьера молодого Резанова скачками, но двигалась вперёд. Последние два года он управлял канцелярией Гаврилы Романовича Державина, не только поэта, но и кабинет-секретаря императрицы Екатерины Алексеевны. Престарелая императрица засматривалась на молодого управляющего канцелярией. Собственно, она заметила Резанова гораздо раньше, когда он вместе с другими офицерами лейб-гвардии Измайловского полка сопровождал императрицу в её путешествии в Крым. Екатерина Алексеевна с молоду питала слабость к красивым, статным и высоким офицерам гвардии.
    Нынешний фаворит императрицы Платон Зубов отправил Резанова от греха подальше — очень далеко от Санкт-Петербурга — в Иркутск с инспекционной проверкой Северо-Восточной торговой компании купца Григория Ивановича Шелихова со товарищи. Уж очень быстро компания разрасталась и богатела.
   И вот Николай Петрович Резанов, тридцати лет от роду, кляня на все лады Зубова с его ревностью, в конце лета 1794 года приближался к Иркутску. Конец августа, а здесь уж осень в самом разгаре, отвык Николай Петрович от здешней природы. Он всё вглядывался вперёд, надеясь увидеть стены острога, которые он помнил с детства, но их не было, зато показались несколько всадников, скачущих от города.
    Всадники подскакали ближе, и один из них снял шапку и поклонился, не слезая с седла:
    — Высокоблагородие, господин Николай Петрович Резанов?
    «Казаки», — решил про себя Резанов, а вслух ответил:
    — Да, это я.
    — Григорий Иванович Шелихов велел кланяться и милости просит к нему на двор в гости.
    Резанов задумался: с одной стороны, он едет к господам Шелихову и Голикову проверять их Северо-Восточную торговую компанию, а с другой стороны, они же не преступники, почему бы нет?
    — Едем. Я принимаю предложение господина Шелихова Григория Ивановича.

    Много воды утекло в Иркуте и Ангаре с тех пор, когда Николай Петрович был тут в последний раз. Город разросся, расстроился, стены острога снесли. Теперь здесь живут, наверное, не полторы тысячи, а все три, а то и четыре. Имеется в виду жители мужского пола, женского — не в счёт.

    Дом Шелихова огромный, состоял, как и большинство русских домов на Севере и в Сибири, из подклети и двух жилых этажей, деревянный, из лиственницы. Вокруг дома различные хозяйственные постройки.
    Хозяин сам встречал экипаж с Резановым. Шелихов при параде, в парике, при шпаге — ему личное дворянство и шпагу вручила сама императрица Екатерина Алексеевна, чисто выбритый, Резанов представлял его почему-то с бородой и усами.
    Раскланялись.
    — Флигель вам выделили, Николай Петрович, в полное ваше распоряжение. Баньку истопили. Отдохните с дороги, о делах — завтра.

   Утром Николая Петровича разбудил петух. Господи, как давно он не слышал петушиный крик. Нет, конечно, в Санкт-Петербурге и на постоялых дворах петухи кричали, но где-то далеко, а так, чтобы над ухом. Резанов встал с постели с предчувствием чего-то необыкновенного, только вот, интересно, чего?
    После завтрака хозяин, Григорий Иванович, пришёл засвидетельствовать своё почтение гостю.
    — Как изволили почивать, Николай Петрович?
    — Великолепно, Григорий Иванович, великолепно. Выспался.
    — Рад за вас. Какой у вас класс-то нынче?
    — Седьмой, надворный советник.
    — О! — с почтением произнёс Шелихов.
    — У батюшки-то шестой был.
    — Ну, какие ваши годы? Нагоните.
    Резанов, соглашаясь, закивал головой: конечно, догонит, батюшка его буквально из нищеты выползал, у сына были другие условия. Да и лукавит Шелихов: всё он знает про него, а иначе почему посланные встречать казаки величали его «высокоблагородием», а не просто «благородием»?
    — Сегодня в три часа пополудни милости прошу на обед. Будет вся головка Северо-Восточной компании, и с моим семейством познакомлю. Вы надолго к нам?
    — Как получится. Платон Александрович во времени не ограничил.
    — Ну и слава Богу. Гостите. Как говорится: гость — в дом, Бог — в дом. Надеюсь, что вам, Николай Петрович, у нас понравится.
     — Не сочтут ли это за взятку?
     — Кто? Да бог с вами! Какие взятки. Да и дела мы ведём честно. Все друг друга знают, даже китайцев, хотя они все на одно лицо, как тут обманешь?
     — Это своих. А государство?
     Шелихов засмеялся.
     — Кто Богу не грешен, кто царю не виноват? Всё в разумных пределах, казна государева не страдает. Итак, в три часа, ждём. У нас тут развлечений мало: обеды, балы, охота, игра в карты на званных приёмах.
     — В Санкт-Петербурге немногим больше. В какие игры предпочитаете играть?
     — В ломбер. В фараон и вист тоже играем, но в ломбер чаще.
    — И ломберные столики есть?
    — А как же? Что мы — дикие какие? Иркутск — Париж Сибири.
    — И какие виды игры в ломбер предпочитаете? Воля, поляк или санпрандер?
    — Волю.
    — На санпрандере большой куш можно сорвать.
    — Мы играем для собственного удовольствия, деньги зарабатываем по-другому. За наши барыши бывает, что жизнями платят: грех их просто так проигрывать. Ну, ждём вас, Николай Петрович.

     На обеде присутствовали: Иван Илларионович Голиков с племянником Максимом, тоже Голиковым, — это основные учредители Северо-Восточной компании, Булдаковы, отец и сын, и ещё несколько мелких участников.
    И, конечно же, семейство Шелиховых. Это сам хозяин, его жена, Наталья Алексеевна, дама на сносях, Николай Петрович в этих делах не разбирался, но, наверное, скоро родит. За её подол держались годовалая Наталья, трёхлетний Василий и шестилетняя Александра. Ещё три девочки — десятилетняя Авдотья, тринадцатилетняя Екатерина и четырнадцатилетняя Анна — сделали реверанс гостю, как и полагается в приличном обществе. А у гостя сердце учащённо забилось, так ему с первого взгляда понравилась старшая дочь Григория Ивановича.
    По внешнему виду, включая одежду, гости Шелихова ничем не отличались от благородного общества обоих столиц — Москвы и Петербурга, хотя и не все здесь были дворяне, вернее, большинство дворянами не были, только хозяин и хозяйка имели личное дворянство.
    Гости и хозяева расселись за длинным столом, Николая Петровича усадили на почётное место в торце стола. Справа от него сидел сам Григорий Иванович, за ним, Наталья Алексеевна, за ней — Анна, Екатерина — они считались уже взрослыми. За девочками сидели Михаил Булдаков и его отец Матвей. По левую руку от Резанова сидели Голиковы и прочие гости. Маленьких детей няни увели в глубь дома.
   Авдотья Шелихова упросила мать оставить её за общим столом. Наталья улыбнулась, нежно обняла дочь и разрешила остаться.
    — Вы знаете, Николай Петрович, — ответила Наталья Алексеевна на удивлённый взгляд Резанова, — хочу вам сказать, морские бобры людей почти не бояться, но быстро понимают, какая опасность им угрожает, и устремляются к морю. Самцы первые в воду бросаются, а самки своих детёнышей носами к морю подталкивают и вместе с ними погибают под палками забойщиков. Ни одна мать своё дитя не бросит, чтобы ей ни грозило.
   Наталья ласково посмотрела на дочь и погладила её по волосам, приговаривая:
    — Американочка моя.
    — Так легко достаются шкурки морских бобров? — удивился Резанов. — Сколько же стоит одна шкурка?
     — Шестьдесят рублей, шкурка соболя — пять рублей, лисицы — два.
     — Так дорого?
     — А вы попробуйте доберитесь до тех берегов, где морских бобров легко добывать, тогда и узнаете: дорого это или нет. Я это к тому, ваше высокоблагородие, что промысел морских бобров — это очень выгодное дело.
    Резанов понял последнюю фразу, как намёк, вопрос — на что?
    Начался званный обед со здравницами и прочее, прочее. Николая Петровича удивило на столах французское вино.
    — Как же так? — спросил он. — Во Франции — революция, королю голову срубили, война, а у вас вино оттуда?
    — Война — войной, — ответил Шелихов, — а коммерцию никто не отменял. Но думаю, что это последняя партия. Тамошние крестьяне, вместо того, чтобы виноград выращивать, с ружьями бегают друг за дружкой.
    Николай Петрович не сводил глаз с Анны: ладная, крепко сбитая красивая фигура коренной сибирячки, тёмно-русые волнистые волосы, серые озорные глаза, слегка раскосые, доставшиеся от туземных прабабушек.
   Резанову она нравилась всё больше и больше, взгляд от неё отвести не мог.
   Считалось неприличным так откровенно смотреть на девушку, поэтому Резанов заговорил с её матерью, спросив:
    — Наталья Алексеевна, а почему вы Евдокию называете «американочкой»?
    — А как же, сударь? На острове Кадьяк родилась и там жила несколько месяцев.
    — Вы были в Америке на промыслах? — удивился Резанов.
    — Была.
    — И Григорий Иванович вас взял? — продолжал удивляться Резанов.
    — Взял, а куда деваться? — вступил в разговор Шелихов. — Такая лиса моя Наташа. Сначала уговорила, что проводит меня до Охотска. От Иркутска до Охотска — четыре тысячи вёрст. Не шутка. А потом, как обухом по голове, объявляет: «Куда это ты меня одну отправить? С мужиками? Не боишься?» Поскандалил, поругался, говорил, что это не прогулка на санях. А она мне в ответ: «С тобой иду и дальше иду, а хоть и до самой смерти, всё одно иду». Ну, как такую не взять?
    — А что? Я замужем, а всё одно как вдова: мужа рядом нет.
    — Так, Наталья Алексеевна, на промысле вы тоже одна среди мужиков, не боялись? — спросил Резанов.
    — Чего бояться? Я для них не женщина, а жена хозяина. Да сначала и не до этого было.
    — Тяжело нам пришлось по началу, — согласился с женой Шелихов. — Вышли мы на трёх галиотах — «Три Святителя», «Святой Михаил» и «Святые Симеон Богоприимец и Анна Пророчица».  Только Камчатку обогнули, как шторм налетел. Ох и жестокий. У Командорских островов встретились два судна: «Три Святителя» и «Святые Симеон и Анна», изрядно потрёпанные, но на плаву. А на «Святом Михаиле» капитан был неопытный, его занесло аж на Курильские острова, он нагнал нас только на острове Кадьяк, когда мы оттуда уходить собрались. Решили мы перезимовать на острове Беринга. Тяжело было.
    — Мой Гриша хозяин рачитый, — сказала Наталья Алексеевна и с любовью посмотрела на мужа. — На Командорах двое померли, да на Кадьяке туземцы убили шестерых, ну и так… Почти все вернулись. Там и радость у нас случилась: Дуняша моя родилась, американочка.
    Разговор закрутился вокруг Северо-Восточной компании и участия в ней Шелихова, о бухте Трёх апостолов и первом русском поселении в Америке на её берегах, о схватках с туземцами. Что компания изначально затевалась с прицелом на несколько лет, что людям платили помесячный, заранее обговорённый оклад, поэтому народ в компанию валом валил.
    В конце обеда Иван Голиков пригласил всех послезавтра на бал.

     На следующий день Николай Петрович и Анна Шелихова случайно встретились во дворе усадьбы.
     — Здравствуйте, Анна Григорьевна, — церемонно раскланялся Резанов, — имеете ли вы намерение посетить завтрашний бал?
     — Здравствуйте, Николай Петрович. Конечно, это мой первый бал.
     — Да вы что? Готовы?
     — В общем — да, только вот шаги в менуэте смущают, не очень получаются.
     — Это же просто.
     — Вам, может быть, вы привычны там, в столицах, а у меня первый бал. И фигуры полонеза — тоже.
     — Давайте порепетируем, Анна Григорьевна, я помогу и сразу же прошу оставить за собой танцы с вами — полонез, менуэт.
     — Буду только рада, Николай Петрович.
     Репетировали они несколько часов, и на балу первый — полонез, они, Николай и Анна, шли первой парой. И дальше, на всём протяжении бала, они почти не расставались. Менуэт особенно хорошо получился.
    Бальная зала наполнена ароматами осенних цветов, духами купеческих жён и дочерей, шорохом дорогих нарядов, сапоги купцов натёрты до блеска берёзовым блеском. И, всё-таки, это не Петербург, невзирая на купеческий размах, нет дворянского изящества.
    На мазурку к Анне разлетелся Миша Булдаков, но она, махая веером, его холодно осадила:
    — Мишель, я уже обещала мазурку Николаю Петровичу.
    Она танцевала с Булдаковым вальс и контрданс, и он, естественно, рассчитывал на большее. Танцевать с дамой мазурку, а потом ещё котильон — это серьёзно, это заявка, что образовалась романтическая пара. Что, в общем-то, вполне устраивало Николая Петровича. Михаилу Булдакову такое абсолютно не понравилось, и он нашёл повод задеть Резанова. Николай Петрович воспринял нападки хладнокровно и даже с пониманием — он был на четыре года старше соперника и гораздо опытней, всё-таки жизнь в столице — хорошая школа.
    — Михаил Матвеевич, — сказал Резанов спокойным голосом, — я понимаю ваш пыл, но на дуэли я с вами драться не стану, вы не дворянин, а на кулаках нам обоим не по чину, всё-таки не чернь, не ярыги кабацкие. Поверьте опыту, но в таких делах выбор за дамой. У Григория Ивановича ещё есть дочери, не теряйтесь.
    Расстались с Булдаковым, по крайней мере, не врагами.

    Через два дня, после обеда Анна предложила Резанову покататься на лошадях. А что такого? Иркутск, всё-таки, не столица империи, и дочь купца — не дворянка высшего света, здесь нравы проще. И они вдвоём пошли на конюшню выбирать лошадь для Николая Петровича.
   У Анны там уже была любимица: серая в яблоках кобыла Тайга, которую она звала просто Таечка. Выбор Резанова пал на гнедого красавца-жеребца к немалому удивлению конюха.
    — Алеут — зверь серьёзный, и разрешит ли Григорий Иванович, чтобы на нём кто другой сидел? Это его любимец.
    Григория Ивановича решили не беспокоить, и Николай Петрович выбрал коня поскромней, тоже гнедой масти по кличке Гнедко.
    На лошадей положили обычные сёдла.
    — Не ошиблись? — удивился Резанов. — Вы поедете в мужском седле?
    — Конечно, а что вас удивляет, Николай Петрович? Купил мне тятенька такое седло, только вот сидеть на нём … Вот бы вам, Николай Петрович, надеть юбку да посадить в дамское седло. Вот бы я посмеялась.
    — Так принято в обществе, — смутился Резанов.
    — Ну и что? Здесь не Европа и не Санкт-Петербург, здесь местные обхохочутся, если меня в нём увидят. Это надо и лошадь к нему приучать, и самой на нём учиться сидеть и лошадью управлять.
    Сама Анна одета в длинную широкую юбку с белой полосой по краю подола, цветную кофточку, сапожки на каблучках, внешне похожая на казачку, если бы не французская белая шляпка с вуалью, абсолютно не гармонирующая с остальным нарядом. Она лихо, легко вскочила на кобылу, юбка красиво покрыла седло и круп лошади.
    — Николай Петрович, вы на лошади сидеть умеете? Вы в гвардии в пехоте служили?
    — В инфантерии.
    — Это одно и тоже.
    Резанов взлетел на коня.
    — Умею, — сказал он, — я проехал в седле от Петербурга до Тавриды, до Бахчисарая и, даже, дальше.
    — О-о! Это когда же?
    — Когда императрицу в её поездке в Крым сопровождал и обратно в Санкт-Петербург.
     Они скакали по полям и перелескам, Резанов узнавал и не узнавал местность: немудрено — пятнадцать лет прошло.
    Они болтали весело и непринуждённо, как будто давно друг друга знали, незаметно перешли на «ты».
    С тех конные прогулки Николая и Анны стали регулярны и продолжительны, их вообще часто стали видеть вместе.
    Заметил это и Шелихов.
  — Наша Аннушка на самом деле нравится этому франту из Петербурга, — сказал он своей жене. —Или он просто куртизирует, или охотится за приданым?
   — Что тебя смущает, Гриша? — ответила Наталья Алексеевна. — Дочка наша созрела, заневестилась, пора и замуж.
   — Да я не про это.
   — А про что? Я в возрасте Аннушки была, когда ты меня сосватал.
   — Я был не такой…
   — Да, ты был на два года младше Резанова. А какое приданное ты за мной взял? Один галеон снарядил и послал на Сахалин. Прогорел, галеон не вернулся. Ты из упрямства второй послал на Курилы — та же история. Хорошо, что хоть третий догадался на Алеутские острова послать.
   — Да, все мои промахи окупились. Семьдесят четыре тысячи взял с того похода.
   — Спасибо Голикову, что тебя надоумил, земляку помог. Кто ты тогда был, когда ко мне сватался? Мелкий купчик из Рыльска. А Николай Петрович в царских кругах вращается, царедворец. И Аннушку нашу любит, слуга его, Андрюшка, сказывал, что барин целыми днями только про неё и бает.
   — Императрица его не шибко жалует, — в раздумье качал головой Григорий Иванович.
   — Зато с Павлом Петровичем приятельствует. Императрица не вечна, рано или поздно Павел Петрович её заменит. Пригодится такой зять.
   — Ум у тебя, Ташенька, купеческий, хваткий.
   — С кем поведёшься, — улыбнулась Наталья Алексеевна и тут же поменялась в лице: — Ой, воды отходят.

    Аннушка, переходя речку вброд, балуясь, заставила свою лошадь высоко поднимать ноги. Брызги полетели в разные стороны, и Резанов попал под них. Анна толкнула ногами кобылу, и она полетела на берег, ещё больше разбрызгивая воду.
    — Ах, так! — вскричал Николай Петрович и погнал своего коня вперёд.
    Началась шуточная игра в догонялки. Анна нагнулась над шеей лошади, оглядывалась, весело сверкая глазами. Резанов догнал, обнял правой рукой девушку, привлёк к себе и поцеловал. Она не очень-то и сопротивлялась.
   — Заморочил голову бедной девушке, — лукаво улыбаясь, произнесла Анна, — обманешь.
   — Какая же ты бедная, Аннушка? — улыбался Резанов. — Побойся Бога.
   По лицу Анны пробежала тень, она нахмурилась.
   — Так ты из-за приданного со мной куртизанишь?
   — Нет. Не такой я уж и бедный, — сказал Резанов и гордо объявил: — Семьсот рублей в год у меня жалование.
   — Разве это деньги? — пожала плечами Анна. — Понятно всё с тобой, Николя. Поехали домой.
   Возвращались молча, Анна на что-то дулась, а Николай не мог понять, на что.
   Дома их ждала радостная новость.
   — Сестричка у вас родилась, Анна Григорьевна, — сообщила одна из служанок.
   Анна улыбнулась радостно, показав Николаю язык, и убежала к матери.
   Шли дни, Аннушка обижалась на Николая, избегала с ним встречи. Он даже пожаловался Наталье Алексеевне, когда она немного отошла от родов.
    — Да любит вас наша Нюрка, Николай Петрович, — улыбаясь, сказала Наталья Алексеевна, — я вижу.
    — А что же она тогда?
    — Ну, надо же вас помучить, Коленька.
    — Зачем? Я хочу руки её просить у Григория Ивановича. И не такой я и бедный, у меня жалование семьсот рублей в год.
    — Ну какие это деньги, Коленька? Бедность — не порок, не расстраивайтесь. Мой Гриша тоже нищим был, когда на мне женился. А потом на моём приданном поднялся, сейчас вон какими капиталами ворочает. Но вы же не купец, Николай Петрович. Ну, ничего, я замолвлю за вас словечко. На охоту наши собираются. Сходите с ними, подружитесь с нашим купечеством.

   В доме Шелиховых суета: проверяют ружья, боеприпасы и прочее снаряжение. Дочери Григория Ивановича лезли с вопросами, всё им было интересно, как будто в первый раз.
   — Девочки, — прикрикнула на них Наталья Алексеевна, — мужчины собираются на охоту, не мешайте им. Можно подумать, что на медведя собираются, а не на уток.
    Решили переночевать в охотничьей избушке на озере, а утром пострелять уток. Без вина, конечно, не обошлось. Резанов чужой в этой компании, хотя слухи ходили, что скоро он станет зятем Шелихова, но всё равно над ним шутили, особенно Мишка Булдаков.
    — Ты стрелять-то хоть умеешь, царедворец? — зубоскалил Мишка.
    — Я бывший офицер лейб-гвардии Измайловского полка, — гордо ответил Николай Петрович.
    — С двух шагов в корову не промахнёшься?
    — Постараюсь, — буркнул Резанов.
    Всё-таки было обидно за насмешки, подружишься тут, как же.
    Утром на охоте всё забылось: утки летали, по ним стреляли, хвастались удачными выстрелами, собаки приносили добычу.
    Справа от Резанова, там, где стоял Булдаков затрещали ветки. Николай Петрович повернулся на шум, Михаил сделал выстрел, следил, куда упала утка, послал собаку, ничего вокруг не замечал, а на него сзади нёсся огромный лось. У лосей — гон, они мало чего соображают и кидаются в ярости буквально на всё.
    — Мишка! — заорал Резанов диким голосом.
    Булдаков оглянулся, лось был уже близко. Резанов выстрелил, целясь поверх рогов, лось подпрыгнул перед Михаилом, развернулся и ломанулся назад.
    Резанов подбежал к Булдакову.
    — Жив?
    — Я же говорил, что ты в корову с двух шагов не попадёшь, — Михаил пытался шутить, но губы его предательски дрожали.
    — И слава богу, а то что бы он с тобой сделал.
    Михаил улыбнулся.
    — Спасибо, друг.
    Они обнялись.
    С охоты Резанов вернулся героем. У Аннушки глаза сияли любовью. Она отозвала Николая в сторону.
    — Не побоишься у тятеньки моей руки попросить?
    — Нет. Пойдём прям сейчас.
    Они, держась за руки, пошли искать Шелихова, нашли и Николай Петрович при всех опустился на одно колено.
     — Григорий Иванович, прошу руки вашей дочери Анны Григорьевны. Не откажите.
     Шелихов посмотрел на дочь с любовью.
      — Тятенька, я согласна.
      — Ну как такому откажешь? Мать, неси икону, благословлять детей наших будем.
   
      В Иркутске 24 января 1795 года в Воскресенской церкви в притворе «Трёх Святителей», единственном отапливаемом помещении, творилось венчание.   
     — Венчается раб божий Николай, рабе божией Анне, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь.
     Венчает голову невесты, говоря:
     — Венчается раба Божия Анна, рабу Божию Николаю, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь.
      Батюшка, заметив счастливые глаза жениха и невесты, пряча улыбку в бороде, трижды благословил молодожёнов и произнёс трижды:
     — Господи Боже наш, славою и честью увенчай их!
                19.04.2026 г.

Паруса «Юноны»
    В марте 1806 года шхуна «Юнона» совершала манёвры в бухте Сан-Франциско. На вантах появились сигнальные флажки с просьбой пришвартоваться. Разрешение было получено, шхуна бросила якорь, и шлюпка с неё направилась к пристани.
    В шлюпке капитан шхуны Николай Александрович Хвостов и действительный камергер императорского двора, хозяин всего и вся на Аляске Николай Петрович Резанов. Камергер он не так давно, с июля 1803 года. Царь Александр I присвоил ему титул за месяц перед отправкой его в первую русскую кругосветную экспедицию на шлюпах «Надежда» и «Нева» под командованием Ивана Фёдоровича Крузенштерна и наградил орденом Святой Анны 1-й степени.
   Царь назначил Резанова первым российским послом в Японию для налаживания торговых связей, а заодно и главой кругосветной экспедиции наравне с Крузенштерном.
   Получилось — два медведя в одной берлоге. Не ладили между собой Резанов и Крузенштерн, а жить им приходилось в одной каюте.
   Резанов шутил над Крузенштерном: откуда у человека с немецкой   фамилией такая рязанская физиономия? Крузенштерн обижался, хватался за кортик, молод, горяч, а мог и убить. Может быть, Александр нарочно послал его в кругосветное путешествие с тайной целью, что его, камергера, убьют и скинут в море? Поэтому и наделил их с Крузенштерном одинаковыми полномочиями? Чтобы не болтал про батюшку Александра, императора Павла? А что он такого знает? То же, что и все. Да, он сказал: «Абсолютное самодержавие в России ограниченно шарфиком и табакеркой». Это — шутка, где его чувство юмора? Обиделся Александр за деда и отца! Надо же! А ему не обидно?
   С посольством в Японию не получилось, японцы с Россией торговать отказались, и русский посол им был не нужен. Зря только проторчали в Нагасаки полгода. Японцы русские подарки с презрением вернули. Оскорбили русское посольство. О чём было незамедлительно доложено царю. Ответ ждали в Петропавловске-на-Камчатке.
     Молодой царь ответил. В Петропавловск прислал Крузенштерну орден Святой Анны 2-й степени за заслуги перед Отечеством, а Резанову золотую табакерку. Намекнул на отца? Или ему доложили, что его, Резанова, золотая табакерка была похищена кем-то из непотребных девок в Бразилии? Наверное, воровка — это та мулаточка … Как её звали? Да какая разница, как её звали, когда он жену забыть не может, единственную любовь всей его жизни.
    Анна, Анна … До сих пор, несмотря на прошедшие три с половиной года с её кончины, ком к горлу подступает при воспоминании о ней. Любит он её, до сих пор любит, даже мёртвую. Новое село около своей усадьбы под Петербургом он назвал Анненское.
   И ещё получил от царя предписание, там же, в Петропавловске, покинуть экспедицию и немедленно направиться в Ново-Архангельск с инспекцией русских поселений на Аляске, тем более, что он, Резанов, является главой и учредителем Российско-Американской компании.
    В русских поселениях на Аляске ужас, что творилось. Столицу Аляски с острова Кадьяк перенесли южнее, на остров Ситка. Это земля племени тлинкитов, индейцев, отличающихся особой воинственностью. И началось. Который год идёт война с тлинкитами. Если с алеутами и чугачами (эскимосами) русские поладили, то с индейцами мира никак не получалось. Тлинкиты нападали на русские поселения, убивали русских охотников, не давая развиваться промыслу морских бобров. Российско-Американская компания своими силами не справлялась. Чтобы освоить земли Аляски, требовалась помощь государства.
    И ещё голод. Из Охотска и Петропавловска суда с продовольствием приходили не регулярно, да и не растёт там хлеб. Добывать пропитание охотой и рыбной ловлей мешали тлинкиты.
   Выручали американские и английские корабельщики. Резанов приобрёл у капитана Джона Вульфа шхуну «Juno» вместе со съестными припасами в её трюмах. Это, конечно, облегчило участь русских в Ново-Архангельске, но, понятно, что ненадолго.
    Шхуну перекрестили в «Юнону».
    И Резанов с отчаянья решил сходить на ней до испанских владений в Новом Свете, до Сан-Франциско. А ещё заложил восьмипушечный тендер. Недостаток в парусных судах лучше всего восполнять на своих верфях.
    С неопытной командой от Ново-Архангельска до Сан-Франциско шли месяц. И вот — дошли.
     Из всего экипажа испанский язык знал только Резанов. Офицеры: лейтенант Хвостов и лейтенант Давыдов знали французский, но знали ли его испанцы? Оказалось, что не знали. В этой дыре на краю света, на краю испанских владений в Новом Свете он был им не нужен.
    Встречали русских лично губернатор Верхней Калифорнии Хосе де Арильяго и комендант крепости Сан-Франциско Хосе Дарио де Аргуэльо в жёлтых мундирах испанской армии, за ними десяток солдат в таких же мундирах.
   Русские офицеры козырнули, им ответили, Резанов небрежно раскланялся.
    — Разрешите представиться: посол государя Александра Первого, действительный камергер императорского двора Резанов Николай Петрович.
    А дипломатическое звание посла с него никто не снимал. Да, в Японию, но посол, а посол, он и в Америке посол. Резанов кратко сообщил цель визита, договорились встретиться на обеде во дворце губернатора Верхней Калифорнии дона де Арильяго.
    Русские вернулись на корабль. Весна в Верхней Калифорнии, тепло, а на Ситхе сейчас, наверное, холод, ледяной ветер, дождь. И полуголодные люди.
    Не так много развлечений в богом забытом городке Сан-Франциско, на обед к губернатору в честь русских послов собралась вся знать. Кроме хозяев — дона Хосе де Арильяго с супругой, были приглашены комендант крепости Хосе Дарио де Аргуэльо, его жена — Мария Игнасия Морага, два старших сына коменданта — Луис-Антонио и Сантьяго, старшая дочь — Мария де ла Консепсьон Марселла, ей как раз в феврале исполнилось пятнадцать лет. И ещё несколько испанских кабальеро, офицеров гарнизона крепости.
    Перво-наперво русские преподнесли испанцам подарки, от которых отказались японцы. От лисьих шкур, к которым японцы не прикасались, так как лисы у них считались нечистым животным, испанцы были в восторге. Как ни странно, обрадовались оловянным пуговицам. На них можно выменять у индейцев те же меха и много чего другого. К императорскому фарфору испанцы отнеслись более сдержанно.
    Разговор за столом постепенно перешёл на политику. Плохо было то, что камергер был сильно оторван от цивилизации и свежих газет давно не читал. Единственной политической новостью для него было заключение перемирия осенью прошлого года между Александром Барановым, правителем русских поселений Российско-американской компании на Аляске, и верховным вождём тлинкитского клана киксади Катлианом. Но это событие вряд ли входило в разряд значимых международных.
   — Знаете ли вы, сеньор Резанов, кто такой Мануэль Годой?
   — Конечно, дон де Арильяго, это любовник вашей королевы Марии-Луизы и лучший друг её мужа, короля Карла IV. Хорошо устроился, фаворит королевской четы.
    — Всё так, — согласился дон де Арильяго. — Годой фактически управляет Испанией. Он заключил союз с Францией, с Наполеоном Бонапартом. А после несчастного для Испании морского сражения напротив мыса Трафальгар 21 октября 1805 года, союз был заключён повторно. Наполеон пообещал Годою португальскую корону. Народ Испании недоволен, но …
    Дон де Арильяго развёл руками.
    — Войска, которые Наполеон планировал направить на завоевание Англии, — продолжил он, — но не успел посадить на испанские корабли, отправил на восток. И там у деревушки Аустерлиц 2 декабря того же года, произошло сражение трёх императоров: императоров Франции, России и Австрии. Победил французский император.
     — Наших разбили? Печально, — сказал Резанов и перевёл сказанное губернатором русским офицерам.
     — Печально и для Испании. Получается, что Годой заключил перспективный союз. Мы во враждующих лагерях, сеньор Резанов. Я не должен был подпускать ваш корабль к крепости. Вы шли под странным флагом, чем ввели нас в заблуждение.
    — Мы шли под флагом Российско-американской компании.
    — Это нас оправдывает, но не извиняет. В любом случае, корабль принадлежит враждебному Испании государству.
    — Но мы не собираемся захватывать Сан-Франциско силами одного корабля. Мы пришли с мирными намерениями. Мы не просим помощи голодающим жителям Аляски. Мы хотим закупить съестных припасов и договориться о поставках их в будущем.
    — Не в моей компетенции заключать такие договора с враждебной моей страны державой. Я должен согласовать свои действия с Мадридом или, хотя бы, с Мехико.
    — Но это долго ждать.
    — Qu; hacer, Se;or (что делать, сеньор).
    — Вам не надоело говорить о политике, сеньоры? — подала голос Мария де ла Консепсьон Марселла. — И почему молчат ваши офицеры, сеньор Резанов?
    — Они не знают испанского языка, сеньорита, только французский. Говорит ли здесь кто-нибудь на французском?
    — Говорит, — с улыбкой произнесла сеньорита, — это я.
    Причём произнесла она фразу на французском к великой радости лейтенантов.
    — Я прожила последние шесть лет в монастыре под Парижем. Больше, увы, французского языка здесь никто не знает, — это уже на испанском, — кроме кабальеро Алонсо де Табладо, но он сейчас в Монтерее.
     — Да, сеньоры, — сказал отец её, сеньор Хосе Дарио де Аргуэльо, — Кончита недавно вернулась из Франции.
     — Кончита? Я гадал, как вас называть, мадемуазель, у вас так много имён. Думал, что Мария.
    — Нет, сеньор, меня называют Конча или Кончита. Расскажите о России, о Санкт-Петербурге.
    — О Петербурге?
    Резанов внимательно посмотрел на Кончиту. Иссиня-чёрные вьющиеся волосы, зубы, как жемчуг, чёрные живые глаза, и вообще, черты лица её прекрасны, осанка природной аристократки. А Резанову вспомнилась другая, сероглазая, умершая в далёком Петербурге.
    — Петербург — прекрасный город. Царь Пётр Великий сто лет назад, когда на месте города были лишь болота, комары да несколько свежесрубленных изб, называл его «парадиз» — земной рай. Представьте, сеньорита, каким он стал прекрасным через сто лет. Адмиралтейство, Сенат, Зимний дворец.
   Услышав знакомое слово «Петербург» в звучании незнакомого языка, лейтенант Хвостов сказал по-французски:
   — А белые ночи? Книжку можно читать ночью, не зажигая свечей.
   — Белые ночи и на Аляске есть, — сказал Давыдов.
   — Основное великолепие царского двора, — продолжал Резанов, — не в Санкт-Петербурге, а рядом с ним, в Царском Селе, pueblo el tsar, — перевёл для ясности камергер, — где жила Екатерина Великая. Самый роскошный двор Европы. Был Париж, Версаль, но после известных событий его не стало. Те, кто был в Лондоне, Берлине, Вене, утверждают, что это именно так. Россия — богатая страна, и её царский двор, естественно, тоже.
    — Но там холодно, — сказала Кончита.
    — Холодно, — согласился Николай Петрович, — но в Петербурге не так холодно. Вот в Иркутске, действительно, холодно. Если там кипяток выплеснуть на морозе, то он замёрзнет, не долетев до земли, превратится в льдинки.
    — И в таком ужасном климате живут люди? — удивилась Кончита.
   — И представьте себе, сеньорита, хорошо живут, невзирая ни на климат, ни на землю. Это у вас тут, в Калифорнии, благодать.
   «Рожала бы Аннушка в Иркутске, наверное, осталась бы жива», — подумал с печалью Николай Петрович.
    — Хорошая земля, тёплый климат, — грустно сказала Кончита. — Хлеба и скота много, а больше ничего. Мне Иркутск не интересен, лучше расскажите про Петербург и про резиденцию ваших государей, Pueblo del rey.
    Резанову как раз было интересно говорить про Иркутск, где он нашёл свою любовь и венчался, а не про Петербург, где он схоронил её. Он даже хотел уехать в Иркутск, но царь предложил ему дипломатическую службу. Царю не отказывают.
   С Александром I у Николая Петровича отношения не складывались, вот с его отцом, Павлом, они были прекрасные. Царь завалил работой, но и наградил за блестяще исполненный труд орденом Святой Анны 2-й степени и положил пенсион в 2000 рублей в год. Разве это деньги? Николай Петрович предложил Павлу организовать на основе Северо-Восточной торговой компании Шелихова, его покойного тестя, Российско-американскую компанию, где пайщиками станут члены императорской семьи, а главой компании стал он, Резанов, и представительство её учреждалось в Петербурге. В 1801 году у них с Аннушкой родился первенец, сын Пётр, а 6 октября 1802 года — дочь Ольга. Жить да радоваться. Но через двенадцать дней после родов Аннушка скончалась от родильной горячки. Дети, наверное, его и не помнят. Они сейчас в Петербурге у их тётки Евдокии Булдаковой, жены его друга, Михаила Булдакова.
   — Нет, сеньорита, село не короля, а царя. Царское Село, — поправил Резанов дочь коменданта Сан-Франциско и продолжил рассказ про царский двор.

    Дни шли за днями, так и ходили в гости то к губернатору, то к коменданту, пытаясь уговорить губернатора продать продовольствие.
    — Мы же не милостыню просим, — говорил Резанов, — мы хотим купить товар. Продайте нам его. Сейчас люди в Ново-Архангельске голодают, не будьте, сеньоры, жестокосердными, проявите милосердие.
   Но испанцы стояли на своём: никак не хотели продавать русским съестные припасы. Резанов делал вид, что смирился, рассказывал о Санкт-Петербурге, о нравах царского двора, о жизни в России, о снеге, об инее на деревьях, как снег скрипит под полозьями саней, а у лошадей из-под копыт снежная пыль летит, и откровенно осыпал комплиментами дочь коменданта Сан-Франциско. Девушка смущалась, краснела, но ей нравилось.
    Николай Петрович и Кончита начали прогуливаться по окрестностям крепости, очень любили ходить на мыс, выступающий далеко в море, волны из океана разбивались о его камни и исходили белой пеной.
     — А я видела ваши паруса в тот день, только не знала, что это паруса «Юноны», русского корабля.
    Прогулки стали всё дольше и чаще.
    — Куртизаните гишпанскую девицу, Николай Петрович, и зачем? — спросил Резанова как-то лейтенант Хвостов.
      — Затем, Николай Александрович, что нам надо в Ново-Архангельск съестные припасы привести, договориться о поставках на будущее.

     Появился, приехав из Монтерея, кабальеро Алонсо де Табладо. Ему отношения, завязавшиеся между Кончитой и Резановым, абсолютно не понравились. На собраниях в домах коменданта и губернатора он всем своим видом это показывал. Алонсо не служил в испанской армии, а был чем-то вроде доверенного лица у дона де Арильяго, но в его облике чувствовалась армейская выправка. Одевался он, как и все местные жители: огромная шляпа-сомбреро, неизменный сарапе — плащ из шерсти. На Алонсо он чёрного цвета с серыми узорами и серой бахромой. Вместо мачете на левом боку у него шпага, на правом — нож.
    Алонсо искал встречу с Кончитой и нашёл её.
    — Конча, мне не нравится, что этот русский оказывает тебе знаки внимания.
    — Да? А мне нравится.
    — Не смейся, Конча, я серьёзно. Зачем тебе этот русский? Он — старик.
    — В тебе говорит ревность, Алонсо, ему всего сорок два года.
    — Всего!
    — Тебе двадцать шесть, Алонсо, и ты даже не кастилец.
    — Но он тоже не кастилец. Кроме того, то, что я баск, не смущало ни твоего отца, ни твоих братьев, они благосклонно относились к нашим отношениям. Я — кастильский дворянин.
    — У которого нет ничего за душой. Ты младший сын своего отца.
    — В Кастилии ничего нет, это правда, но в Мексике земли много. Неужели губернатор Верхней и Нижний Калифорнии не выделит нам кусок земли?
    — Я не хочу жить в Мексике, хочу в Европу.
    — В Европе война.
    — В России войны нет.
    — Будет, — убеждённо сказал Алонсо. — Наполеон побил русских и австрийцев в прошлом декабре. Война придёт в Россию, Наполеон побьёт всех, это — великий полководец.
    — И что изменится? В России всё равно будет самый блистательный королевский двор Европы. И я хочу там блистать на балах, быть королевой бала.
     — Думаю, что у царя Александра есть жена.
     — Я хочу быть королевой бала, а не русской царицей. Как ты не поймёшь, Алонсо, я хочу вырваться из этой дыры, и сеньор Резанов — мой единственный шанс.
    — А как же я, Кончита? Ведь мы хотели пожениться?
    — Хотели ты и мой отец, а меня вы не спрашивали.
    — Но я люблю тебя, Кончита.
    Алонсо де Табладо был несказанно расстроен и растерян.
    — Я тебе про любовь ничего не говорила.
    — Ну, ладно, я поговорю с этим русским по-мужски.
     Резанов и де Табладо встретились на полпути от крепости к порту, кабальеро вежливо попросил камергера отойти в сторону. За поворотом тропинки вытащил шпагу.
    — Сеньор Резанов, вы изволили оказывать знаки внимания моей невесте Марии де ла Консепсьон Марселле. Как жених, я оскорблён. Предлагаю разрешить наш спор в поединке.
     Резанов усмехнулся, обнажил шпагу.
     — Извините, сеньор, — сказал он, — вы меня знаете, а я вас нет, хотя я вас видел у губернатора.
    — Кабальеро Алонсо де Табладо.
    — У вас, кабальеро, военная выправка?
    — Я воевал за роялистов в Вандее.
    — Прекрасно. Что ж, начнём.
    Зазвенела сталь. Противники оказались равны по силе и умению владеть шпагой, и оба вспотели под весенним солнцем.
    — Сеньор де Табладо, то, что я провожу время, как вы выразились, с вашей невестой, это моё личное дело. Но уверяю вас, что как только я загружу трюм своего корабля съестными припасами, я удалюсь с этих берегов, а вы, прошу заметить, останетесь.
    — К чему вы это, сеньор Резанов?
    — К тому, что нам нет смысла упражняться в фехтовании, если один из нас в любом случае покинет эти края. Если вы убьёте меня — это одно, а вот если я вас, то боюсь, что сеньорита де Аргуэльо останется одна.
    Алонсо отскочил на шаг назад, с недоверием посмотрел на своего противника:
    — Слово кабальеро, сеньор Резанов?
    — Слово кабальеро, сеньор де Табладо. Но имейте терпение.
   
    Резанов сидел на камне на том любимом Кончитой мысе и бросал камешки в пенистую волну океана. Кончита стояла рядом.
    — Ты грустишь, Николас?
    — Скорее расстроен: сколько здесь торчим, и всё без толку. А в Ново-Архангельске люди голодают.
    — Мой отец продал бы тебе сколько угодно провизии, если бы ты был ему родственником, и дон де Арильяго слова бы не сказал.
    — Ты уверена, Кончита?
    — Попроси у моего отца моей руки, и ты станешь ему роднёй. Думаю, что он тебе не откажет.
    — Я так не думаю, Конча. У нас разная вера.
    Кончита посмотрела на него удивлённо:
    — И в кого ты веришь, Николас?
    — В Господа нашего, Иисуса Христа и в Пресвятую Богородицу.
    — Но это и наша вера.
    — Не совсем. У вас вера католическая, а у нас ортодоксальная.
    — И есть разница?
    — Небольшая, но есть: вы подчиняетесь Папе Римскому, креститесь не так, причащаете мирян только хлебом, а мы хлебом и вином. Ну и ещё есть отличия.
    — Может быть, падре, но я ему очень сильно нравлюсь. Когда мы обвенчаемся,     — И это всё?
     — Этого достаточно, чтобы нас не обвенчать. Церкви враждуют. Но я попрошу твоей руки, если ты не против.
     — Я не против.
     Хосе Дарио де Аргуэльо не дал согласия русскому камергеру на брак дочери, но и не отказал.

    Марию де ла Консепсьон Марселлу возили в церковь на исповедь, она оказалась невинна и безгрешна. Тогда попытались отговорить её.
    — Дочка, ты понимаешь, что навсегда покинешь нас? — спросил дон Хосе.
    — Понимаю. Ты, папа, хочешь, чтобы я прозябала в этой дыре? Ты не хочешь моего счастья?
    — Конечно, я хочу твоего счастья, дочка, но и расставаться навсегда с тобой я тоже не хочу.
    — Корабельный врач с «Юноны», сеньор Георг Лангсдорф, — сказал настоятель храма, — был у меня на исповеди, я с ним имел беседу, и он сказал, что очень сомневается, что сеньор Резанов вас любит, сеньорита.
    — Может быть, падре, но он меня узнает получше и обязательно полюбит.
    — Но венчание невозможно, — возразил падре, — сеньор Резанов схизматик, ортодокс. Церковь такой союз не одобряет.
    — Но мы оба верим в Христа, — ответила Кончита.
    — Верно, но по-разному.
    — Обвенчать вы нас не можете? — спросила Кончита.
    — Могу, но с разрешения Римского Престола. Могу помолвить, это в моей власти, если сеньор Резанов согласится.

     Помолвка Резанова и Кончиты состоялась и считалась тайной, но что можно утаить в небольшой крепости?
     Алонсо де Табладо стоял у церкви, скрестив руки на груди и с презрительной гримасой на лице.
     — Сеньор Резанов, вы бесчестный человек. Провидение да покарает вас!
    Кабальеро резко развернулся и пошёл прочь, и в его походке читалось презрение и негодование.
    — О чём это он? — спросила Кончита.
    — Не знаю, — пожал плечами Резанов.
    Для Резанова начались горячие дни: он загружал в трюм корабля пшеницу и ячмень, горох и фасоль, сало и масло, и много чего другого.
    Кончита скучала.
    Как-то ночью под её окнами зазвучала песня в сопровождении гитары. Кончита узнала голос и вышла на балкон. Алонсо де Табладо сидел на вороном коне с гитарой в руках.

                Два брата не поделят
                Наследство ни за что.
                Наследником поместья
                Стал старший графский сын,
                А младшему осталось,
                От всех богатств досталось,
                Осталось по закону,
                Досталось не во зло:
                Дырявые карманы,
                Верный конь и шпага,
                Наваррское седло.

                И дуют ветры странствий
                В открытое лицо,
                И верный конь несётся,
                Мушкет через плечо.
                Да здравствует отвага,
                Буланый конь и шпага!
                Что графские короны,
                Раз вся земля его –
                Дырявые карманы,
                Наваррское седло.

                Любовь пришла нежданно,
                Да на двоих одна.
                Поместье есть у брата –
                Бескрайние поля.
                И жемчуга, и злато
                Всё у того же брата.
                И замок, виноградник…
                А что есть у него?
                Дырявые карманы,
                Застуженные раны,
                Наваррское седло.

                И выбрала красотка
                Богатство в сундуках.
                Зачем ей вольный ветер
                И вся земля вокруг?
                Зачем ей без богатства
                Надёжный верный друг?
                И плакали беззвучно
                Кровавою слезой
                Конь, мушкет и шпага,
                Наваррское седло.

                Отчаянье и гордость,
                Удачи ни на грош.
                Как видно, нищий рыцарь
                В дворянстве не хорош.
                Но как ему забыться,
                И от себя, где скрыться?
                Он бьётся за свободу,
                Там, где важней всего –
                Верный конь и шпага,
                Наваррское седло.

     — Красивая песня, Алонсо.
     Кончита спустилась к нему, кабальеро спрыгнул с коня.
     — Почти про меня. Я уезжаю, Кончита, уезжаю навсегда, губернатор отпустил меня. На корабле «La Cruz del Sur» найдётся место для меня и для моего Эль Негро.
     — Далеко?
     — Далеко, в Сантьяго-де-Чили. С одного края света на другой.
     — Когда?
     — Сегодня утром из гавани Монтерея. А ты жди своего русского, надеюсь, что он вернётся.
     — Я тоже надеюсь.
     Они помолчали, глаза кабальеро наполнились влагой.
     — Ты плачешь, Алонсо? — удивилась девушка.
     — Это ветер, Кончита.
     Не спеша, как бы с неохотой, де Табладо сел на коня.
     — Прощай, Кончита, больше не увидимся.
     Кончита долго смотрела на удаляющего всадника, и ей стало грустно и печально.
      А через несколько дней на той, заветной и любимой скале она прощалась с камергером Резановым.
      — Как ты думаешь, Николас, Папа Римский разрешит нам обвенчаться?
      — Милая моя Кончита, я — командор Мальтийского ордена. Быть командором католического ордена я могу, а обвенчаться с католичкой нет? Абсурд. Впрочем, может быть всякое. В Европе война, корабли идут сюда только из испанского Кадиса, а до него ещё добраться надо. Давай так договоримся: жди два года, потом ты свободна.
    — Что ты такое говоришь, Николас? У нас так не принято. Я буду ждать, а ты вернись обязательно.
    — Да будет на то Господня воля. Возможно, проще будет добраться до Ново-Архангельска, и ты опять увидишь паруса «Юноны».
    На следующий день Кончита видела, как в утренней полумгле паруса «Юноны» удалялись на север. Она долго смотрела на них, пока они не скрылись за горизонтом.
     На палубе «Юноны» лейтенант Хвостов говорил Резанову:
     — Почему, Николай Петрович, вы не взяли испанскую красавицу с собой в Ново-Архангельск? Там бы её перекрестили, вряд ли она была бы против, и обвенчали бы вас. Петербургский высший свет её бы принял. Она, как-никак, испанская дворянка, а не какая-нибудь индианка. А так поступок не совсем честный.
    — Не забывайтесь, лейтенант. Разве я её обесчестил, обрюхатил? Нет. Будущему мужу достанется невинной, в целости и сохранности.
   Резанов задумался, а потом сказал:
    — Впрочем, да, поступок некрасивый. Но что я могу поделать? У меня другая в сердце. К тому же этот некрасивый поступок спасёт чьи-то жизни в Ново-Архангельске. Авось Господь простит. А Кончита погрустит два года и забудет про меня.
     — Анна Григорьевна мертва. Прошло больше трёх лет, хватит носить траур, можно и жениться на другой.
     — Я понимаю, Николай Александрович, но ничего с собой поделать не могу. Восемь лет супружества с Анной дали мне вкусить всё счастье жизни как бы для того только, чтобы отравить остаток дней моих.

     В клубах белого дыма от залпов орудий шхуна «Юнона» входила в бухту Ново-Архангельска. Тлинкиты как раз пошли на штурм острога, и корабельные орудия несколько охладили их воинственный пыл.
    — Вовремя вы, Николай Петрович, — сказал Александр Баранов, главный правитель российских колоний на Аляске.
     — А как же перемирие, которое вы заключили?
     — С этими кланами перемирие не заключали.
     — Главное, что отбились. Как там тендер, Александр Андреевич?
     — Почти готов.
      Тендер действительно был почти готов, два корабельных подмастерья своё дело знали.
      — Авось через неделю завершим, — заверили они Резанова.
      — Ну, да. Русский крепок на трех сваях: авось, небось да как-нибудь, — улыбнулся Резанов, — или «Авось» — это имя корабля?
     — Как вам будет угодно.
     — А что? Пусть так и будет. Лейтенант Давыдов, принимайте тендер «Авось», набирайте команду.

     По Охотскому морю шла шхуна «Юнона», за ней в кильватерной струе следовал тендер «Авось». В сентябре Рязанов достиг Охотска. Там лейтенанты Хвостов и Давыдов простились с Резановым.
    — Вам предстоит рейд к Сахалину, Курилам и Хокайдо, — говорил Резанов лейтенантам Хвостову и Давыдову, — поблагодарить японцев за гостеприимство, оказанное нам в Нагасаки. Всё продовольствие, что добудете, — в Ново-Архангельск. Но это не главное, а главное — это то, что северные берега Тихого океана должны быть русскими. И не просто русскими, а принадлежать Российской империи. Плохо то, что на Аляске не родится хлеб, а без него тяжело русским людям. Я поручил Баранову подыскать место для крепости в Верхней Калифорнии. Испанцы на север от Сан-Франциско свой нос не суют, но считают те земли своими и не против, если мы там обоснуемся. Но на Сахалине и Хокайдо хлеб растить можно. И испросить у государя хотя бы полк в Ново-Архангельск, а иначе нам Аляску не удержать. Индейцы многочисленны и воинственны, и вооружены английскими ружьями. Их англичане и американцы снабжают. Русских на Аляске мало, всё больше чугачи да алеуты, добро, что православные. Вооружены они охотничьими ружьями. Это против армейских, что у тлинкитов.
    — Отпустит ли государь полк? — усомнился Хвостов. — Сейчас война.
    — Война рано или поздно кончится. Я написал донесение министру коммерции графу Николаю Петровичу Румянцеву, где изложил все свои мысли. Письмо и донесение уже отправил. Царь у нас слабовольный и легко поддаётся на уговоры. Надеюсь, что мы с графом его уговорим. Казаков нужно больше привлекать для охраны и защиты Аляски, но земля должна быть в русском подданстве. И Российско-американская компания должна работать под защитой Российской империи.
    — А испанка? — спросил Давыдов.
    — Не знаю, Гаврила Иванович, может быть, передумаю и съезжу за ней через год. Возможно, что вы с Хвостовым правы и детям мать нужна.

    Из Охотска в Санкт-Петербург, собрав небольшой отряд, отправился немедля в сентябре верхом, предполагая, что зима застанет в пути и так ехать будет проще. Так и получилось. Не доезжая Якутска, Резанов провалился под лёд вместе с лошадью. Захворал. В Якутск приехал весь в жару, где и провалялся десять дней, под наблюдением врачей.
    В Иркутск приехали вечером 23 января. У Николая Петровича на подъезде к Иркутску заколотилось сердце: здесь он был счастлив. В годовщину своей свадьбы с Анной, 24 января, написал письмо Михаилу Булгакову, где изложил свои мысли и переживания.
    Тёща, Наталия Алексеевна, уговаривала Резанова остаться в Иркутске хотя бы на месяц, окрепнуть, набраться сил.
    — Сколько же можно по свету болтаться без сна и покоя? Отдохнуть надо, Коленька.
     — Нет, матушка, не могу, поеду, время не терпит, царю доклад везу, обустраивать надо Аляску. Это и компании нашей выгодно.
     Не доезжая Красноярска, Резанов окончательно свалился в жару и бреду, да так крепко, что местный священник решил его причастить и исповедовать в какой-то избушке на окраине города.
     Николай Петрович проваливался в душную, жаркую яму, и вдруг свет, поляна в цветах, и его Аннушка идёт ему навстречу. Где-то там в выси до сознания доходили слова: «Царство небесное новопреставленному рабу божьему Николаю». Ему было всё равно, они с Аннушкой, держась за руки, счастливые, шли по цветущему лугу.

      В Ново-Архангельске Александр Баранов разговаривал с капитаном «Эклипса» Питером О’Кейном.
      — Капитан, вы же будете в Сан-Франциско?
      — Да, сэр.
      — Будьте так любезны, передайте письмо для коменданта крепости Хосе Дарио де Аргуэльо. Камергер Рязанов имел счастье обручиться с его дочерью, но, к несчастью, умер в прошлом 1807 году 1 марта в Красноярске. В письме я сообщаю, что она свободна.
     — Это убьёт сеньориту де Аргуэльо, — нахмурился О’Кейн. — Вы не знаете испанцев, сэр. По их обычаям, девушка должна или выйти замуж за того, с кем обручена, или уйти в монастырь.
     — Не драматизируйте, капитан. Вдовы выходят повторно замуж, а тут девица.
     — Такой обычай в Испании, сэр. Письмо я передам.

      Луис-Антонио де Аргуэльо нашёл сестру на её любимом мысе. Кончита сидела на камне и мечтательно смотрела в даль океана, на север, хотя и знала, что корабли из Кадиса приходят с юга, но она надеялась увидеть паруса «Юноны».
     — Кончита, — позвал Луис.
     Девушка оглянулась.
     — Отцу пришло письмо из Ново-Архангельска от сеньора Баранова.
     Кончита испуганно взглянула на брата, плохие предчувствия заползли в её душу.
     — Я зачитаю тебе не всё письмо, а только то, что касается тебя.
     Луис достал письмо и стал читать:
     «Извещен я, что в бытность в Санкт-Франциской крепости вступил он с Вашим Высокоблагородием в обязанность родства, сговоря прекрасную дочь Вашу Консепцию в законную невесту, обнадёжа возвратиться чрез 2 года к Вам, между же тем при отъезде просил меня при случающихся оказиях вояржирующих при здешних берегах иностранцев писать к Вашему Высокоблагородию и извещать об нем со изъявлением уверения, что выполнит он данное слово, в особливую честь себе поставляя, всемерно тщится будет, о чем и из Охотска в предписаниях своих подтвердить еще изволил, что непременно чрез Кадикский порт Вашего отечества в ныне текущем, 808-м году к Вам отправится. Но вышнему провидению не угодно было исполнить горячее его к родству Вашему желания, постиг преждевременно общей всем смертным предел, а потому разрешится должна обязанность и судьба Вашей прекрасной дочери свободою, о чем за долг себе вменил известить Ваше Высокоблагородие при случившейся теперь оказии».
    Луис оторвался от чтения и посмотрел на сестру. У Кончиты глаза округлились от ужаса и наполнились слезами. По обычаю, невесту, потерявшую жениха, замуж никто не возьмёт. Кончита разрыдалась горько: крушение всех надежд и самой жизни.
                25.04.2026 г.