Ай мэ мото!

Стены ресторана упорно не хотели принимать вертикальное положение. Окружающие предметы периодически кружились, а ведь он даже не собирался делать фуэте. Это не его конёк, да и не умеет он стоять на пуантах. Корпоративный банкет — вещь, требующая устойчивой психики и здоровья. Столько съесть и выпить, не сводя преданного взгляда с шефа, вовремя реагировать на тосты и перипетии пьяного разговора, с жаром обсуждать всякую фигню и не забывать при этом нахваливать стол. Хохот этого здорового лоснящегося жеребца, заглушающий всё на свете, до сих пор стоял в ушах, как и звон бокалов, пьяные выкрики, запах табака и пота, смешанный с адским разнотравьем одеколонов и духов. Корпоратив удался на все сто: все нажрались, все были «счастливы» и с нетерпением ждали стартового выстрела на выход. Что поделаешь, таковы уж правила корпоративной жизни. Задача простая и незатейливая — присутствовать и нажраться, потому что так хочет начальник и он думает, что если его подчинённые нажрутся вместе с ним за его деньги, они будут безмерно благодарны и счастливы. Миссия не всегда выполнимая, но сегодня она была почти выполнена. Теперь главное — не пасть смертью храбрых где-нибудь здесь на полу и не заснуть.
Ещё немного, и он был у дверей ресторана.
На выходе его уже поджидали двое. Официант с приклеенной улыбкой и глазами-калькуляторами — где этих ресторанных терминаторов штампуют? — и стройная девушка с каре, в чёрной кожаной куртке и чёрных обтягивающих джинсах. Ко всему этому богатству прилагалась кроваво-красная помада на пухлых губах и роскошные шпильки, делавшие её ноги визуально ещё длиннее.
— Простите, — слащаво залебезил официант, — учитывая, что вы сегодня устали, вам вызван водитель, который отвезёт вас домой.
И он завистливо посмотрел на шагнувшую вперёд девушку, явно оценив её формы и восхищённо скользнув взглядом по её упругим ягодицам.
— Не волнуйтесь, всё уже оплачено. Счастливо вам! Будем рады видеть вас снова!
Он хотел было возразить, что совсем не пьяный и хотел бы прогуляться по вечерней Москве и подышать свежим воздухом, но тело его предало в самый неподходящий момент, сильно качнув влево. Если бы не девушка, машинально подхватившая его под локоть, он несомненно бы упал. Рука у неё оказалась неожиданно крепкой.
— Спасибо, — он икнул, — очень приятно. Вы можете за меня подержаться.
Она хмыкнула, но вежливо промолчала. Вдвоём они дошли до её машины. Надраённый чёрный мерседес блестел чёрным металлом в моросящей изморози октября. Она приоткрыла заднюю дверь:
— Прошу садиться, господин, — произнесла она с лёгкой, едва заметной ехидцей. — Пора ехать домой.
— Домой? — спросил он тупо, пытаясь попасть ногой в открытую заднюю дверцу. — Нет! Давайте в Яр. К цыганам, — почему-то вдруг выпалил он.
Она коротко хохотнула:
— В Яр вас уже не пустят. Поздно, да и в таком виде. — Она покачала головой. — Так что не упрямимся и едем домой. Но цыган я вам, так и быть, обещаю.
И она улыбнулась.
В машине было тепло и уютно. Он сразу откинулся на удобном заднем сиденье.
— Послушайте, а кто вы и как вас зовут?
— Услуга «пьяный водитель», — она выжала акселератор, и машина, послушно отозвавшись, ринулась в ночь. — На вашей или нашей машине. Домчим в целости и сохранности, пока вы спите! Кстати, я же обещала вам цыган. Данное слово надо держать!
Что-то мягко щёлкнуло, и на него обрушился звенящий перебор гитарных струн, надрывный плач скрипки и хриплый голос Миши Жемчужного с цыганским хором. Голос вмиг рассеял окружающую действительность, он звал и рвал на части, всё вокруг завертелось и закружилось: «Ай мэ мато! Мато! Мато!..»
Машина мчалась, и вместе с ней мчалась куда-то окружающая его новая реальность.
Он закрыл глаза и замер. Вот он лежит на сене в покачивающейся в ритм скачке бричке. Мерный гул мотора волшебным образом сменился на стук копыт — убаюкивающе упругий, с особым живым ритмом и какой-то мелодичностью, пронзающий душу звук вечной колесницы времени и судьбы. Вокруг запахи полыни, свежескошенной травы и дыма далёкого костра, стрекот цикад, а над головою распахнутое атласно-чёрное небо с сияющими звёздами в мерцающей звёздной пыли. Кучер оглядывается, и он с удивлением узнаёт в ней своего водителя. Только она в белоснежной с узорами рубашке, с длинными распущенными чёрными волосами. Он смотрит на неё. Её чёрные глаза становятся всё ближе и ближе, и он, кружась, проваливается в этот чёрный омут.
Он вдруг вспомнил, как мальчишкой хотел сбежать с табором — и не потому что плохо жил, нет. Жил в достатке, его любили. Но в цыганских песнях ему чудилась такая свобода, перед которой бледнели все остальные «можно» и «нельзя». Он хотел уехать. Уехать туда, где свобода, радость, любовь. И где ты не принадлежишь никому, кроме себя и ветра.
Он улыбнулся. Тогда он ещё умел мечтать.
Но жизнь — страшная вещь. Она отнимает твои мечты, а взамен даёт то, что чаще всего не делает тебя счастливым. Скучная, нелюбимая работа в офисе, где начальник — тиран и куда ты идёшь, совершая ежедневный подвиг. Да и деньги, которые получаешь, это не то, о чём мечтал. Контролирующая каждый шаг жена, вечно зудящая по поводу и без тёща, дети, которые уже подросли и которым нужны от тебя только деньги. И каждый день этот замкнутый круг — работа, дом, — и ни туда, ни туда идти совсем не хочется. Он словно ослик в шорах, ходящий без цели по бесконечному кругу. И понимание, что он, в сущности, одинокий и никому не нужный, несчастный человек. Без будущего и с убогим настоящим. Разве это жизнь? Остаётся лишь одно — напиться и забыться. Ай мэ мато.
Он вдруг подумал: когда же случился момент потери того мальчишки, страстно хотевшего ветра и песен? Куда я его дел? Или этого никогда не было, а просто померещилось на пьяную голову?
Он глубоко вздохнул. Ладно. Сейчас не будем об этом. Сейчас хорошо. Степь. Кибитка. Звёздная ночь.
Внезапно цыганка повернулась к нему, и он увидел близко её лицо — почему-то в отражённых бликах огня — и большие чёрные глаза, смотрящие словно бы вглубь него:
— Послушай, — медленно сказала она. — Твоя главная беда — ты перестал желать и мечтать. Если по-настоящему страстно чего-либо захотеть, сразу найдёшь возможности, а для этого нужна мечта, пусть и самая-самая несбыточная. Судьба всегда в твоих руках, а не наоборот. Впрочем, ты догадываешься об этом и без меня. Ты всегда всё решаешь сам. Ты, и только ты. А ещё, я открою тебе один маленький секрет: это легче всего осуществить, если есть любовь. Но это дано немногим счастливчикам, и за что — этого никто не знает.
Она замолчала. Словно гонец, передавший важное послание и сразу успокоившийся. Дело сделано, а дальше, ребята, ваши проблемы.
Внезапно машина резко затормозила. От неожиданности он ударился головой о переднее сиденье и сразу пришёл в себя. Машина замерла. Музыки уже не было слышно.
— Извините, кошка, — она повернулась к нему, и он вновь увидел знакомое каре. — Ночью все кошки черны, попробуй разгляди.
Она улыбнулась ему:
— Вот вы и приехали. Ваш дом.
Она вышла из машины и помогла выбраться ему.
— Спасибо, что выбираете нас. Будем рады помочь снова.
Захлопнув дверь, она на мгновенье обернулась к нему и — может, это ему показалось — подмигнула. Он в растерянности стоял у своего подъезда, наблюдая, как ловко она разворачивается среди стоящих впритык машин. Проезжая мимо него, машина вдруг остановилась, и водительское стекло мягко поползло вниз.
Из окошка показалось знакомое каре, и её глаза озорно блеснули, отражая свет уставшего фонаря — и он готов был поклясться, что они были не карие, а чёрные, бездонные.
— И помните! — крикнула она. — Всё в этой жизни... ты решаешь сам!
Стекло начало подниматься. Машина с визгом сорвалась с места. Из приоткрытого окна вдруг раздалось: «Ай мэ мато! Ай мэ мато!..» Цыгане явно отрабатывали музыкальную паузу.
Он стоял у подъезда. По лицу стекали капли дождя. В голове пульсировало: «Решаешь сам. Сам. Сам».
Он сунул руку в карман, нащупал ключи. И вдруг убрал их обратно. Поднял воротник и медленно пошёл вдоль дома — не к двери, а к пустырю за гаражами, где открывался край очищающегося от дождя неба. Просто постоять. Просто подышать. Просто решить.
Где-то глубоко внутри, под слоем лет и разочарований, зашевелился тот самый мальчишка, который никуда не делся, потому что никуда и не уходил. Он хмыкнул. А чего? Забавно так, посидеть вдвоём с собою молодым, посмотреть на звёзды, бухнуть. Если это не белая горячка. Хотя нет, детям нельзя. Ну, тогда просто посмотреть на звёзды, помолчать и послушать, как где-то там, в небе, поют, перебирая струны: «Ай мэ мато! Мато! Мато!»
Он улыбнулся и тихо спросил:
— Да, ромалэ?..

Москва, 28 апреля 2026 г.