4-я глава М. Булгаков

                Интересно, что Булгаков не читал жене то, что он писал (а попытки писать серьёзное уже тогда были --– и не только «Записки  юного врача»). У него не было почему-то желания поделиться с самым близким человеком своим, сокровенным. Может  быть, думал, что она ничего в этом не понимает?

                Из книги В. Стронгина:
                <<Обычно в трудные времена любящие сердца тянутся друг к другу, находят друг у друга отдохновение. Но что же происходит между Мишей и Тасей?  Она спрашивает у него: «Что ты пишешь?» -- «Я не хочу тебе читать. Ты очень впечатлительная, скажешь, что я болен…». Сказал только название  -- «Зелёный змий».>>. Кстати, любопытно, что сестра Михаила Надежда запомнила название рассказа 1912 года «Огненный змий» ---- первый его вариант  произвёл на  неё  сильное впечатление. Не одно ли это произведение? Может быть и разные --– мне сие неизвестно. Но то, что Миша читал сестре  -- однозначно – ранний опыт будущего Великого Писателя…  Речь в этом рассказе  идёт о человеке,  допившемся до белой горячки. В 1964 г. Надежда Афанасьевна Булгакова – Земская писала Елене Сергеевне Булгаковой , 3-й жене писателя»: «Пятьдесят лет прошло, как я читала этот рассказ, а я до сих пор помню последнюю сцену: к лежащему на полу в ужасе человеку вползает и подбирается к нему огромный змий. Мишу всегда интересовали  патологические глубины человеческой психики.
                Но вернёмся в 1917 – 1918 г.г.  Михаил и Тася пока ещё в Вязьме

                31 декабря 1917 г. Михаил Булгаков пишет  в уже цитировавшемся письме  своей сестре Надежде:
                «Мучительно тянет меня вон отсюда,  в Москву или в Киев, туда, где, хоть и замирая, но всё же ещё идёт жизнь.  В особенности мне хотелось  бы быть в Киеве. Через два часа  придёт Новый год. Что принесёт мне он? Я спал сейчас,  и мне приснился Киев, знакомые и милые лица, приснилось, что играют на пианино…
                Придёт ли старое время?
                Настоящее таково, что я стараюсь жить, не замечая его… не видеть, не слышать!
                Недавно в поездке в Москву и Саратов мне пришлось всё видеть воочию, и больше я не хотел бы видеть!
                Я видел, как серые толпы с гиканьем и гнусной руганью бъют стёкла в поездах, видел, как бъют людей. Видел разрушенные и обгоревшие дома в Москве… Тупые и зверские лица…
                Видел толпы, которые осаждали подъезды захваченных  и запертых банков, голодные хвосты у лавок,  затравленных и жалких офицеров, видел газетные листки, где пишут, в сущности, об одном: о крови, которая льётся  и на юге, и на западе,  и на востоке,  и о тюрьмах.  Всё воочию видел и понял окончательно, что произошло.»
                Напомню:  это было время Октябрьского переворота --– тяжелейшее для России время…
               
               

                С каждым разом  Тасе всё труднее  доставать морфий для Миши:  аптекари недоверчиво относятся  к этому рецепту. Тем временем Тася вторично забеременела.  Она мечтала родить наконец ребёнка от любимого человека.  Но… Михаил заставил её согласиться   на аборт, и сделал его сам. Какой, мол, ребёнок может родиться  от морфиниста. Но я же совершенно здорова! – возражает Тася. Нет, Михаил заставил-таки  жену  согласиться на аборт. У неё никогда уже не будет детей, да и он  останется бездетным…
                Тася пыталась бороться  с морфинизмом мужа. --  Раза два набрала в шприц  дистиллированной воды. И однажды  он швырнул в неё шприц. В Вязьме бросил в неё примус, а в Киеве, куда они переехали в феврале 1918-го, кинул в Тасю горящую керосиновую лампу (так разгневался). А один раз  вдруг наставил на неё браунинг (и где он его достал --– неизвестно). Тася отобрала у него браунинг, отдала братьям Михаила – девайте, мол, его куда хотите, только чтоб у нас дома этого не было!
                В Киеве с морфинизмом Булгакова было покончено: Иван Павлович  Воскресенский,  2-й муж матери Булгакова, тоже врач, посоветовал Тасе всё время снижать дозу морфия, и в конце концов потребность в наркотике сошла на нет. Но дело  и в силе воли Булгакова: он очень боялся потерять практику из-за морфинизма, и понял:  с этим надо кончать. Впрочем,  дело не только во врачебной практике. Вполне возможно, Булгаков отказался от морфия во имя ещё более высокой цели: писательское призвание,  которое уже  громко говорило в Нём, желание сделать то, чего до Него никто не делал, сыграло  свою роль.

                Но вернёмся к «Запискам  юного врача».  – Интересные воспоминания о первых чтениях «Рассказов…» в Киеве в 1918 г. оставил Леонид Карум, муж сестры  Булгакова Вари  (послужил прототипом Тальберга в «Белой гвардии» и «Днях Турбиных»).
                <<Тяготевший по наследству к беллетристике, он, оказывается , приехал в Киев не с пустыми руками, а привёз  несколько рассказов о своей деятельности  земского врача…
                <…> Рассказы оригинальны  и свежи, раскрывают  психологию врача.  До того времени широкая публика знала о переживаниях врача только  по произведениям  В. Вересаева «Записки врача», но это были записки врача – терапевта. Булгаков же  описывает  психику врача – хирурга, к тому же юного. Это было ново,  действительно талантливо. >>.
                В мемуарной неопубликованной рукописи «Моя  жизнь. Рассказ без вранья» Карум оставил  уникальное свидетельство, как реагировали на «Записки юного врача» киевские друзья Булгакова:    
                <<В 1918 году «Записки» производили между  его приятелями фурор.  По вечерам Булгаков удалялся в комнату, которая служила ему кабинетом во время приёма больных, и там читал выдержки из «Записок»  своим восторженным слушателям. Коля Судзиловский (племянник Леонида Карума и прототип Лариосика в «Белой гвардии» и «Днях Турбиных» --  примеч. Б. Соколова) как-то раз после чтения сказал: «Это восхитительно, замечательно». >>. Но это Булгаков читал  ранние редакции  нескольких рассказов из цикла «Записки юного врача».  Потом он их уничтожил и в 1920-е  г.г. сделал редакции  этих же рассказов – эти редакции и известны нам, его благодарным читателям.   

                Но пока Михаил Булгаков не связывает свою дальнейшую жизнь с литературой. Вернувшись в Киев, он открыл  частную практику: лечит венерические болезни. В  доме № 13 по Андреевскому спуску он оборудовал кабинет с отдельным входом, повесил табличку о часах приёма. «При приёме, -- свидетельствует  Надежда Афанасьевна Булгакова --  Земская, -- ему помогают жена Тася и друг – студент – медик Николай Леонидович Гладыревский, впоследствии видный хирург. В Киеве Булгаков, по-видимому, продолжает работу над рассказами из цикла «Записки юного врача».
                И – снова – о «Записках…» с последующими отрывками из этих ранних произведений будущего великого писателя (я об этом булгаковском цикле уже рассказывал и в чём-то повторюсь, но – для того, чтоб сказать дополнительное, что ещё раньше не было сказано), – <<  Булгаков сначала назвал этот цикл «Рассказы юного врача». И это  действительно – рассказы --  т.е. художественные  произведения. <<»Рассказы» написаны от первого лица, -- пишет Надежда Афанасьевна, -- но это не дневник, а художественное претворение действительности. Действующее лицо «Рассказов», как и сам герой  -- молодой врач... от лица которого ведётся рассказ… – наделён обобщающими чертами. Автор как бы несколько со стороны смотрит на себя, вспоминая о пережитом. Но вместе с тем в  «Рассказах» и много автобиографического как и в характере героя, так и фактах. Чувства, переживания, отношение к своей работе -- это подлинные чувства и переживания самого автора.
                Уроженец большого культурного города,  любящий и знающий искусство, большой знаток и ценитель музыки и литературы, а как врач, склонный к исследовательской  лабораторной и кабинетной работе, Михаил Булгаков, попав в глухую деревню, в совершенно непривычную для него обстановку, стал делать своё трудное  дело так, как диктовало ему его внутреннее чувство, его врачебная совесть. Врачебный долг – вот что прежде всего определяет его отношение к больным. Он относится к ним с подлинно человеческим чувством. Он глубоко жалеет страдающего человека и горячо хочет ему помочь, чего бы это ни стоило лично ему.  Жалеет и маленькую задыхающуюся Лидку («Стальное горло»), и девушку, попавшую в мялку («Полотенце с петухом»), и роженицу,  не дошедшую до больницы и рожающую  в кустах, и бестолковых баб говорящих о своих болезнях совершенно непонятными словами («Пропавший глаз»: «…научился понимать такие бабьи речи, которых никто не поймёт»), и всех своих пациентов жалеет.
                Пишет он об этом без излишней декламации, без пышных фраз о долге врача, без ненужных поучений.>>.
                Не скрывает он от читателя и то, как тяжело ему приходится: порою почти каторжный труд! Но, несмотря на это – Надежда Афанасьевна – с удовольствием, я думаю —отмечает <<тонкий и мягкий булгаковский юмор, пронизывающий  «Рассказы». Умная усмешка и самоирония окрашивает все те строки, где молодой врач  предаётся своим  размышлениям. Таковы, например, первые страницы расскза «Полотенце с петухом», повествующие  о вступлении  юного врача в должность и о его тревожных размышлениях в одиночестве у лампы в первый вечер его пребывания в Мурьеве.>>. (Мурьевым Булгаков называет село Никольское).
                Булгаков пишет в этом рассказе:
                <<Если человек не ездил на  лошадях по глухим просёлочным дорогам, то рассказывать мне ему об этом нечего: всё равно он не поймёт.  А тому, кто ездил, и напоминать не хочу.
                Скажу коротко: сорок вёрст, отделяющих  уездный город Грачёвку от Мурьинской больницы, ехали мы с возницей моим ровно сутки. И даже до курьёзного ровно: в два часа дня 16 сентября 1917 года мы были у последнего лабаза,  помещающегося на границе  этого замечательного города Грачёвки, а в два часа пять минут 17 сентября того же 17 –го незабываемого года  я стоял на битой, умирающей и смякшей от сентябрьского дождика траве во дворе Мурьинской больницы. Стоял я в таком виде:   ноги окостенели, и настолько , что я смутно тут же  во дворе мысленно перелистывая страницы, тупо стараясь припомнить, существует ли      действительно, или мне это померещилось во вчерашнем сне в  деревне Грабиловке, болезнь, при которой у человека окостеневают мышцы?  Как её, проклятую, зовут по-латыни? Каждая из мышц этих  болела нестерпимой болью, напоминающей зубную боль. О пальцах на ногах говорить не приходится -- они уже не шевелились в сапогах, лежали смирно, были похожи на деревянные культяпки. Сознаюсь, что в порыве малодушия я проклинал шёпотом медицину и  своё заявление, поданное пять лет назад  ректору университета.  Сверху  в это время сеяло, как сквозь  сито. Пальто моё набухло, как губка. Пальцами правой руки я тщетно пытался ухватиться за ручку чемодана и наконец плюнул на мокрую траву. Пальцы мои ничего не могли хватать, и опять мне, начинённому всякими знаниями из интересных медицинских книжек, вспомнилась  болезнь – паралич.
                «Парализис» , -- отчаянно мысленно и чёрт знает зачем сказал я себе.>> (из рассказа «Полотенце с петухом»).

                <<В жизни М. Булгаков  был остро наблюдателен, -- продолжает Надежда Афанасьевна, -- стремителен, находчив и смел, он обладал  выдающейся памятью. Эти качества определяют его и как врача, они помогали ему в его врачебной деятельности.  Диагнозы он ставил быстро, умел сразу схватить характерные черты заболевания; ошибался в диагнозах редко. Смелость помогала ему решаться на трудные операции. <…>
                «Рассказы юного врача» согреты тёплым чувством  любви к людям, любви к жизни, проникнуты ненавистью к смерти.
                Смысл своей тогдашней деятельности автор определяет как «бой за жизнь человека».>>. 
                «Я… --  врач N-ской больницы,  участка, такой-то губернии, после того  как отнял ногу у девушки, попавшей в мялку для льна, прославился настолько, что под тяжестью  своей славы чуть не погиб. Ко мне на приём по накатанному санному пути стали ездить сто человек крестьян в день. Я перестал обедать. Арифметика – жестокая наука. Предположим, что на каждого  из ста моих пациентов я тратил только по пять минут… пять!  Пятьсот минут – восемь часов двадцать минут.  Подряд, заметьте. И, кроме того,  у меня было стационарное отделение
на тридцать человек.  И, кроме того, я ведь делал операции.
                Одним словом, возвращаясь из больницы в девять часов вечера, я не хотел ни есть, ни пить, ни спать. Ничего не хотел, кроме того, чтобы никто не приехал  звать меня на роды. И в течение двух недель по санному пути  меня ночью увозили раз пять.
                Тёмная влажность появилась у меня в глазах,  а над переносицей легла вертикальная складка, как червяк. Ночью я видел  в зыбком тумане неудачные операции, обнажённые рёбра,  а руки свои в человеческой крови и просыпался, липкий и прохладный, несмотря на жаркую печку – голландку.
                На обходе я шёл стремительной поступью, за мною мело фельдшера, фельдшерицу и двух сиделок. Останавливаясь у постели, на которой,  тая в жару и жалобно дыша, болел человек, я выжимал из своего мозга всё, что в нём было. Пальцы мои шарили по сухой, пылающей коже, я смотрел в зрачки, постукивал по рёбрам, слушал, как таинственно бъёт в глубине сердце, и нёс в себе одну мысль – как его спасти? И этого – спасти. И этого! Всех!
                Шёл бой. Каждый день он начинался утром при бледном свете снега, а кончался  при жёлтом мигании пылкой лампы – молнии». (Из рассказа «Вьюга»).
<<…какой путь пройден, каких сил и переживаний это стоило – познать всё то, о чём меньше всего говорится в учебниках, но что непосредственно отражается на результатах хирургического лечения – на жизни или смерти, -- пишет Ю. Виленский в своей книге «Доктор Булгаков». – Готовность к помощи во всякое время, приветливость, привлекающая к себе робких и смелых,  ненарушимое спокойствие лица и духа при опасностях, угрожающих больному, -- так характеризовал М. Я. Мудров идеал лекаря. Как стал Булгаков таким врачом? Это прежде резервы сердца, страсть, соединённая с мужеством.
                «<…> Лужа крови. Мои руки по локоть в крови.  Кровяные пятна на простынях. Красные сгустки и комки марли. А Пелагея Ивановна уже встряхивает младенца  и похлопывает его. Аксинья гремит вёдрами, наливая в тазы воду. Младенца погружают то в холодную, то в горячую  воду. <…>
-- Жив… жив… -- бормочет Пелагея Ивановна и укладывает младенца на подушку.
И мать жива. Ничего страшного, по счастью, не случилось.  Вот я сам ощупываю пульс. Да, он ровный и чёткий, и фельдшер тихонько  трясёт женщину за плечо и говорит:
-- Ну, тётя, тётя, просыпайся.
Отбрасывают в сторону окровавленные простыни и торопливо закрывают мать чистой, и фельдшер с Аксиньей  уносят её в палату. Спелёнутый младенец уезжает на подушке. Сморщенное коричневое личико глядит из белого ободка, и не прерывается тоненький, плаксивый писк.
           Вода бежит из кранов умывальников. Анна Николаевна жадно затягивается папироской, щурится от дыма, кашляет.
        -- А вы, доктор, хорошо сделали поворот, уверенно так.»
          В рассказе «Крещение поворотом» Булгаков описал действительный случай – т. е. это не выдумка автора рассказов. Вот как об этом вспоминает Т. Н. Кисельгоф (Лаппа) – воспоминания записаны М. О. Чудаковой: «И в первую же ночь привезли роженицу! Я пошла в больницу вместе с Михаилом.  Роженица была в операционной; конечно, страшные боли; ребёнок шёл неправильно. Я видела роженицу, она теряла сознание. Я сидела в отделении, искала в учебнике медицинском нужные места, а Михаил отходил от неё, смотрел, говорил мне: «Открой такую-то страницу!»
                Об этих же часах Татьяна Николаевна рассказывала и А. П. Кончаковскому – спустя полвека переживания той ночи помнились ею отчётливо: << Мы вышли из дома и погрузились в кромешную тьму. Из-за кустов вышел бородатый мужик и сказал Михаилу: «Если зарежешь жану, убью»…
               На улице было очень сыро и холодно. Я схватила Михаила под руку и мы зашагали на свет окон больницы. С собой захватили два толстых медицинских  тома…
              Михаилу помогли быстро и он тотчас же приступил к работе. Много раз он отходил от стола, где лежала пациентка, и обращался к книгам, лихорадочно листая их… Наконец, раздался детский плач, и в руках у Миши оказался маленький человек.>>
            <<Но не всё оканчивалось так, ---- рассказывает Ю. Виленский, ---- жизнь приносила ужасные минуты, поражения и неудачи, когда было так невыразимо трудно «вновь окрыляться на борьбу»>>.
              << <…> Мы не погибли, не заблудились, а приехали в село Грищёво, где я стал производить второй поворот на ножку в моей жизни. Родильница была жена деревенского учителя, а пока мы по локоть в крови и по глаза в поту при свете лампы бились с Пелагеей Ивановной над поворотом , слышно было, как за дощатой дверью стонал и мотался по чёрной половине избы муж. Под стоны родильницы и под его неумолчные всхлипывания я ручку младенцу, по секрету скажу, сломал. Младенца получили мы мёртвого. Ах, как у меня тёк пот по спине! <…>
             Я, угасая, глядел на жёлтое мёртвое тельце и на восковую мать, лежавшую недвижно, в забытьи от хлороформа. В форточку била струя метели, мы открыли её на минуту, чтобы разредить удушающий запах хлороформа, и струя эта превращалась в клуб пара. Потом я захлопнул форточку и снова вперил взор в мотающуюся беспомощно ручку в руках акушерки. Ах, не могу я выразить того отчаяния, в котором я возвращался домой один, потому что Пелагею Ивановну я оставил ухаживать за матерью. Меня швыряло в санях в поредевшей метели, мрачные леса смотрели, укоризненно, безнадёжно, отчаянно. Я чувствовал себя побеждённым,  разбитым, задавленным жестокой судьбой. <…> В сущности, действую я наобум, ничего не знаю. Ну до сих пор везло, сходили с рук благополучно изумительные вещи, а сегодня не свезло. Ах, в сердце щемит от одиночества, от холода, оттого, что ничего нет кругом. А может, я ещё и преступление совершил…
      <…> Долго, долго ехали мы, пока не сверкнул маленький, но такой радостный, вечно родной фонарь у ворот больницы. Он мигал, таял, вспыхивал и опять пропадал и манил к себе. И при взгляде на него несколько полегчало в одинокой душе, и когда фонарь уже прочно утвердился перед моими глазами, когда он рос и приближался, когда стены больницы превратились из чёрных в беловатые, я, въезжая в ворота, уже говорил самому  себе так:
               «Вздор – ручка. Никакого значения не имеет. Ты сломал её уже мёртвому  младенцу. Не о ручке нужно думать, а о том, что мать жива.»>>.
                «Нет, это не рефлексия, а чистый голос самой совести, -- размышляет Ю. Виленский, -- одни из лучших страниц в мировой литературе о медицине, о сомнениях, переживаниях, свойственных врачебной профессии. И одновременно бытие доктора Булгакова».
               

                Когда Булгаков жил уже в Киеве, – я уже говорил об этом, – открыл там частную практику --– он продолжал вести бой за жизнь, как минимум за здоровье каждого, кто к нему обращался.
                Это было время, когда в Киеве была очень сложная политическая ситуация: в 1918 --- 1919 г.г.  власть менялась в городе 14 раз – из  них 10 раз это происходило на глазах  Михаила (по его словам – он лично пережил 10 переворотов): то власть в свои руки              брали большевики, то петлюровцы, то немцы, чей ставленник  был гетман Скоропадский,  то  белогвардейцы…
                Татьяна Николаевна вспоминает  об очередном захвате города Петлюрой, после того как гетман бежал с немцами: «…Михаил вернулся на извозчике, сказал, что петлюровцы уже вошли в город.  А ребята – Коля и Ваня – остались в гимназии. Мы все их ждали, а они к петлюровцам попали в ловушку.»
                Соседка  Булгаковых по Андреевскому спуску рассказывает: «Часовня была против  гастронома нынешнего;  туда отнесли офицеров убитых… Около  Андреевского спуска была небольшая церковь, там тоже масса трупов. И на улицах лежали.» Дочь соседа Булгаковых гораздо позже вспоминала: <<Как-то у Булгаковых были гости;  вдруг слышим, поют: «Боже, царя храни…»  А ведь царский  гимн был запрещён. Папа поднялся к ним и сказал: «Михаил, ты уже взрослый, но зачем же ребят под стенку  ставить?» И тут вылез  Николка: «Мы все тут взрослые, все сами за себя отвечаем!»   А вообще-то Николай был у них самый тактичный.>>.

                «…город прекрасный, город счастливый. Мать городов русских», --  пишет Булгаков о Киеве в очерке «Киев – город». А теперь   з_д_е_с_ь   льётся кровь, гибнут  люди,  постоянно меняется власть, и,  как говорит Булгаков опять же в очерке  «Киев – город» --  «в течение 1000 дней гремело, и клокотало, и полыхало пламенем не  только в самом Киеве, но и в его  пригородах, и в дачных его местах окружности   на 20 вёрст радиусом.»
                При Петлюре было  страшнее, чем при немцах. Начались  еврейские погромы.  Татьяна Николаевна Кисельгоф  (Лаппа)  вспоминает, что «при красных на улице совсем было пусто, все по домам сидели, никто не показывался.  Потом уже потихонечку вылезать стали. Облаву  устраивали, чтобы на работу шли, но у меня было удостоверение о туберкулёзе (Мишенька постарался), потом и другие удостоверения, освобождающие от работ появились у людей. По вечерам  ходили  в кино.»
                Татьяна Николаевна утверждает, что интеллигенция в основном ждала белых. Генерала Бредова,  гордо восседавшего на белом коне, встретили хлебом --  солью.  Обстановка была торжественная. Вернулась законная власть.
                Через несколько лет  Михаил Булгаков в романе «Белая гвардия» опишет тогдашнее положение в  Киеве: «И вот, в зиму 1918 года, Город жил странною, неестественной жизнью, которая, очень возможно, уже  не повторится в двадцатом столетии. За каменными стенами все квартиры были переполнены. Свои давнишние  исконные жались и продолжали сжиматься дальше,  волею – неволею впуская новых пришельцев, устремившихся в Город… Бежали седоватые банкиры, со своими жёнами, бежали талантливые дельцы… Бежали журналисты… Бежали князья и алтынники, поэты и ростовщики, жандармы и актрисы императорских театров…  в самом Городе постоянно слышались глухонькие выстрелы на окраинах: па – па – пах.
                Кто в кого стрелял --– никому не известно. Это по ночам. А днём успокаивались, видели, как временами  по Крещатику, главной улице, или по Владимирской проходил полк германских гусар… Увидев их, успокаивались и говорили далёким большевикам:
                -- А ну, суньтесь! Большевиков ненавидели.   Но не ненавистью в упор, когда ненавидящий  хочет идти и драться и убивать, а ненавистью трусливой, шипящей из-за угла, из темноты.  Ненавидели по ночам, засыпая в смутной тревоге, днём в ресторанах, читая газеты, в которых описывалось, как  большевики  стреляют из маузеров в затылки офицерам и банкирам  и как в Москве торгуют лавочники лошадиным мясом, заражённым сапом. Ненавидели  все – купцы, банкиры, промышленники, адвокаты, актёры, домовладельцы, кокотки, члены государственного совета, инженеры, врачи, писатели… Были офицеры. И они бежали и с севера, и с запада – бывшего фронта… Были среди них исконные жители старого Города, вернувшиеся с войны в насиженные места с той мыслью,  как и Алексей Турбин,  -- отдыхать и отдыхать и устраивать заново не военную, а обыкновенную человеческую жизнь…»