На вольном ветру

              Не в городской тесноте, не в каменных стенах, а на вольном ветру, на самом берегу реки, держала мать речь со своей дочерью. Солнышко уж к закату клонилось, золотой пыльцой  травы осыпало, а на душе у матери и светло было, и тревожно — ровно как перед дальней дорогой, когда провожаешь — самого родного человека.

              — Послушай-ка ты  меня, дитятко. — Начала она негромко, да так ладно, что каждое словечко в поле унеслось и вернулось эхом. — Послушай, доченька моя родимая.
Без ошибок на белом свете не проживёшь. Это я тебе как есть говорю, не таюсь. Ежели всю жизнь прозябать в тиши да спотыкаться бояться — так она и пройдёт, жизнь-то, мимо, стороной. Только ты гляди, какие ошибки-то будут. Чтоб они — от щедрости душевной, от полноты сердечной, а не от скудости какой.  От щедрости-то кто ж осудит? Разве что глупые, а на них не ровняйся.
Вижу, тянешься ты ко многому. И не бойся этого. Плохо когда не тянет ни к чему, когда душа спит. А у тебя не спит, слава Тебе Господи.

              — Мам. — Перебила дочь. — А  если я ошибусь? Если пойду не туда?

              Мать помолчала маленько. Взглянула на ленту реки, на дальний лужок, где косари уже сено в стога складывали.
              — Иной раз мы идём в потёмках, доченька. Не сразу на верную дорожку пробьёшься — сквозь чащобу, сквозь туман, сквозь чужие злые языки. Но уж ежели пробьёшься — не сворачивай. Ни вправо, ни влево. И меня, старую, на подмогу не кликай. Я своё отходила, ты теперь ходи. Хочу одного: чтоб ты чистой да удачливой была. В работе — чтоб горело, в любви — чтоб не зазорно.
             А коли, кто обманет — горько тебе будет, ох горько. Переживёшь. Землю в ладошках сожмёшь, слёзы в платок утрёшь — и дальше пойдёшь. Хуже иное, доченька. Хуже, ежели сама полюбишь по расчёту. Ежели на сердце ложь приголубишь. Это страшнее любой измены. Потому что сама себя тогда продашь — за дешёвую монетку, за покой, за чужую похвалу. От такой любви душа вянет, как цветок без водицы.
              И ещё прошу: не будь жестока с виноватыми. Сама покажешь свою вину — повинись, не прячь лица. Люди мы все не железные. Все с надрывом, с надломом, с болью и радостью пополам, по-всякому.

              — Непростая эта штука — жизнь, — вздохнула дочь.

              — Непростая, — согласилась мать. — Да красивая. Как песня. Порвётся струна — перевяжешь. А молчать нельзя, слышь?

              Она привлекла дочь к себе, положила свои  руки на её  плечи — с любовью и  нежностью.

              — Ступай, родимая. Ошибайся, коли надо. Люби — до слёз, до последнего вздоха. А я уж всегда помолюсь за твою дорогу.

              Закат тем временем разгорелся во всю свою силушку могучую. Где-то за рекой заиграла гармонь-трещёточка — тонко, раздольно, так что сердце защемило и отпустило. И дочь пошла вдоль берега, прямо на вечернюю зарю, не оглядываясь назад.
              А мать смотрела ей вслед и тихо, одними губами, подпевала уходящему дню, потому что знала: у добрых материнских слов нет срока давности. Они живут, пока поёт земля — матушка.