Тень над проливом Баркли

Me hearties! …

Но это уже не мои слова, а слова из старого журнала, лежащего передо мной на столе. Тетрадь эта потемнела от времени, края страниц словно обожжены солью и ветром, а на внутренней стороне обложки аккуратным почерком выведено:
«Судовой журнал. Капитан Генри Блэквуд.»
История, которую вы сейчас прочтете, записана им самим. Я лишь иногда буду вставлять пояснения, но в целом оставлю все так, как было написано много лет назад.

… Мы вышли из Виктории ранним утром, когда гавань еще только просыпалась, и редкие лодки рыбаков скользили по воде, не оставляя почти никакого следа. Небо было низкое, серое, и казалось, что мачты кораблей упираются прямо в облака. Ветер дул с запада ровный и спокойный, как раз такой, какой нужен для хорошего перехода. Если бы не цель нашего рейса, можно было бы назвать этот выход в море приятной прогулкой.
Мой первый помощник Харрис стоял у штурвала и смотрел на воду так, будто ожидал увидеть там что-то неприятное.
— Не нравится мне этот рейс, капитан, — сказал он наконец. — Слишком уж хорошо платят за простую проводку через пролив.
— Харрис, — ответил я, — ты всегда говоришь, что тебе не нравится рейс, когда он начинается, и всегда не хочешь сходить на берег, когда он заканчивается.
— Это потому, что море честнее людей, — проворчал он. — А люди, которые платят вперед, обычно что-то недоговаривают.
Я не стал спорить, потому что за годы плаваний убедился, что Харрис чаще оказывается прав, чем хотелось бы.
Наше судно, бриг «Мэри Джейн», было старым, но надежным кораблем. Он скрипел на волне, как старый дом на ветру, и команда шутила, что если однажды корабль перестанет скрипеть, значит, он окончательно умер. Паруса были латаны-перелатаны, но держали ветер отлично, а боцман Макриди знал каждую веревку на борту так, как некоторые люди не знают улиц своего родного города.
К полудню ветер усилился, он был свежим, но устойчивым. Харрис шагнул на шканцы и бросил коротко:
— Lay out! — Лечь на рей!
Матросы бесшумно, но быстро рассредоточились по своим местам. Босые ноги скользили по влажному такелажу, руки привычно находили нужные снасти. Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивают блоки под тяжестью парусов.
Матросы работали быстро, и вскоре над палубой раздалась старая песня, которую всегда пели, когда тянули снасти:
Way, haul away, we’ll haul away together,
Way, haul away, we’ll haul away Joe!
Through wind and rain and dirty weather,
Way, haul away, we’ll haul away Joe!
Старый боцман Макриди отбивал ритм ногой и ворчал:
— Пойте громче, бездельники! Парус сам себя не поднимет!
Песни на корабле — дело важное. Без них работа идет в два раза медленнее.
Пели не очень стройно, зато громко, и работа шла быстро.
— Clear to set the sail! — Приготовиться!
— Aye aye, sir! — Есть!
Снасти заскрипели, паруса зашевелились, готовые взлететь вверх.
— Hoist the foresail! — Фок поднять!
— Hoisting! — Поднимаю!
Фал заходил в руках. Через мгновение фок уже полоскался на ветру, и тут же:
— Belay! — Закрепить!
— Belayed! — Есть!
— Hoist the mainsail! — Грот!
— Hauling! — Выбираю!
Матросы налегли всем телом. Парус пополз вверх, тяжелый, упрямый, но фал не отпускали, пока грот не встал на место.
— Belay! — Крепи!
— Belayed! — Закреплено!
Капитан махнул рукой в сторону носа:
— Set the jib! — Кливер!
— Aye aye! — Есть!
Кливер взлетел как лезвие — острый, быстрый. И сразу следом:
— Trim the sheets! — Шкоты выбирать!
— Trimming! — Выбираю!
Судно дрогнуло, накренилось и рвануло вперед.
— Man the sheets! — По местам!
— Manned! — Есть!
Капитан оглянулся на марс, где уже сидел впередсмотрящий, и бросил последнее:
— Lookout aloft!
Сверху молча махнули рукой. Все было сделано.
К вечеру небо стало еще ниже, а впереди показалась серая полоса — туман. Это был тот самый туман, о котором нас предупреждали в порту. Пролив Баркли всегда славился туманами, странными течениями и рифами, которые на старых картах были отмечены, а на новых почему-то иногда оказывались в другом месте.
Я разложил карту на штурманском столе и долго смотрел на узкий проход между берегами. Когда-то это был оживленный путь, но потом несколько кораблей разбились о рифы, потом кто-то пропал без вести, и постепенно капитаны начали обходить это место стороной. Но торговые компании всегда ищут короткие пути, и рано или поздно кто-нибудь снова решает проверить старые маршруты.
— Входим в пролив Баркли, — сказал Харрис.
Я приказал уменьшить ход, выставить вперед наблюдателя с лотом и идти осторожно, постоянно проверяя глубину. Вода здесь вела себя странно: то глубина резко уменьшалась, то снова увеличивалась, и казалось, что под нами не морское дно, а какая-то огромная каменная лестница.
Туман сгущался медленно, но упорно, и вскоре берега исчезли, потом исчезла и линия горизонта, и мы оказались словно внутри серого пузыря, где не было ни неба, ни моря — только влажный холодный воздух и скрип снастей.
Ночью меня разбудил стук в дверь каюты. Это был Харрис.
— Капитан, вам лучше выйти на палубу, — сказал он тихо.
Когда я вышел, первое, что я увидел, был туман, освещенный нашими фонарями, а потом я заметил темный силуэт впереди по курсу. Это был корабль. Он стоял неподвижно и не подавал никаких сигналов.
Мы дали сигнал колоколом, потом фонарем, но ответа не было. Тогда я приказал подойти ближе. Когда мы приблизились, стало видно, что это старый парусник, гораздо старше нашего брига. Его паруса были убраны, снасти натянуты, и он выглядел так, будто команда только что покинула палубу на несколько минут.
Мы спустили шлюпку и втроем — я, Харрис и боцман — переправились на тот корабль. На корме можно было разобрать название — «Aurora». Палуба была пустая. Ни души. Но все было на своих местах: канаты аккуратно уложены, люки закрыты, якорная цепь натянута.
Мы вошли в каюту капитана. На столе лежал журнал, открытый на последней странице. Чернила еще не совсем выцвели, и запись была сделана недавно.
В журнале было написано, что корабль уже несколько дней стоит в тумане, что команда слышит ночью колокол, но вокруг нет ни одного судна, и что люди начинают нервничать. Последняя запись заканчивалась словами о том, что если туман не рассеется, капитан попытается выйти из пролива на рассвете.
Но рассвет, видимо, так и не наступил для этой команды.
Мы обошли весь корабль, заглянули в каюты, в камбуз, в трюм. Все было на месте. В камбузе стояла посуда, в каютах лежали вещи, в одном месте на столе лежала незаконченная партия в карты. Но людей не было.
— Капитан, — сказал боцман тихо, — мне это совсем не нравится.
Я не ответил, потому что и сам не мог понять, что могло заставить всю команду покинуть корабль, не забрав с собой ни вещей, ни шлюпок.
Когда мы вернулись на «Мэри Джейн», туман стал еще гуще, и звуки в нем разносились странно — иногда казалось, что кто-то говорит совсем рядом, а на самом деле это был матрос на корме.
Около полуночи мы услышали колокол. Он звонил медленно, через равные промежутки, и звук был такой, будто колокол висит на большом корабле. Но вокруг был только туман.
Команда собралась на палубе, и никто не смеялся и не шутил. Даже боцман молчал.
— Может, это тот корабль, «Aurora», — сказал кто-то.
— У них колокол не звонил, — ответил Харрис.
Колокол звонил долго, потом стих, и наступила такая тишина, что было слышно, как вода капает с реев.
На следующую ночь мы снова увидели корабль. Он вышел из тумана совершенно бесшумно и прошел мимо нас на расстоянии кабельтова. Это был старый парусник с темным корпусом. На палубе стояли люди. Они не двигались и не разговаривали. Просто стояли и смотрели на нас.
Ни одного огня на корабле не было, но мы все равно видели его силуэт и людей на палубе. Он прошел мимо и исчез в тумане так же тихо, как появился.
— Капитан, — сказал Харрис после долгого молчания, — скажите, что это был туман.
— Если это был туман, — ответил я, — то это был самый странный туман, который я видел в жизни.
Наутро туман начал рассеиваться, и вскоре мы увидели открытое море впереди. Когда мы вышли из пролива, команда оживилась, люди начали разговаривать громче, кто-то даже запел. Напряжение последних дней уходило.
Я стоял у штурвала и смотрел на карту пролива Баркли. На карте это место выглядело совсем обычным узким проходом между берегами. Но я знал, что не все места на карте можно понять, просто глядя на бумагу.
Харрис подошел ко мне и долго молчал, потом сказал:
— Капитан, вы ведь тоже видели тот корабль?
— Да, видел.
— Тогда что это было?
Я сложил карту и сказал:
— Харрис, за свою жизнь я понял одну вещь. Море очень старое. Старше всех наших карт, старше наших кораблей и, наверное, старше наших историй. И иногда мы плывем не только по воде, но и по тому, что было задолго до нас. Может быть, в этом проливе просто иногда пересекаются разные времена.
Мы вышли из пролива к вечеру.
Когда открытое море показалось впереди, вся команда вздохнула с облегчением.
Харрис подошел ко мне.
— Капитан, вы ведь тоже это видели?
— Да.
— Тогда что это было?
Я посмотрел на карту пролива Баркли и сказал:
— Харрис, за свою жизнь я понял одну вещь.
Море — очень старое.
И иногда мы плывем не только по воде, но и по времени.
Харрис ничего не ответил, но после этого разговора я заметил, что он больше никогда не предлагал идти через пролив Баркли, даже если это могло сократить путь на несколько дней…
В конце журнала капитан Блэквуд сделал короткую запись, уже после выхода в открытое море. Он написал, что не знает, что именно они видели в проливе, но уверен, что некоторые морские пути лучше оставлять забытыми, потому что море не любит, когда люди слишком настойчиво пытаются узнать его тайны.
На этом запись заканчивается, но, зная моряков, я почти уверен, что эту историю еще долго рассказывали в портах, каждый раз добавляя к ней что-нибудь новое, потому что море и память людей устроены одинаково — и там и там со временем появляются новые глубины.