Банионис

Сегодня — день рождения Донатаса Баниониса, актёра, чьё лицо стало секундной стрелкой на часах сразу двух эпох.
 Он ушёл в 2014-м, но в «Солярисе» Тарковского продолжает свой бесконечный полёт сквозь сны и совесть.

Восемьдесят с лишним ролей — от шекспировского Лира до операции «Трест».
Однако именно Крис Кельвин, земной психолог, заброшенный на станцию-призрак, оказался его Noli me tangere — точкой, где актёрское ремесло касается мистического.

Смотришь на него — и спотыкаешься взглядом.
Тарковский, великий ловец исповедальных интонаций, поставил на Баниониса как на камертон.
 В отличие от надломленного Снаута (Юри Ярвет, чья плоть словно выточена из ветхозаветного пророчества), Кельвин Баниониса — это человек, который ещё не знает, что уже мёртв для прежней жизни. Он прилетает на Солярис как Орфей, вооружённый логикой, а превращается в Иова, у которого отняли даже право роптать.

Аллегория здесь проступает сквозь плёнку, как плёнка сквозь кислород. Солярис — не планета, а зеркало памяти. Хари — не гостья, а вина, обретшая голос. А Кельвин Баниониса — тот самый путник, который пытается обнять призрака и вдруг понимает: призраки — единственное, что умеет любить по-настоящему.

Режиссёрская партитура Тарковского жестоко прекрасна.
Она почти не требует от Баниониса внешних жестов.
Его метаморфоза — отрицательная амплитуда: герой не взрослеет, но выцветает, как поляроидный снимок, оставленный на солнце.
И в этом «выцветании» — парадоксальная глубина.
Кто сильнее: разведчик , которого играл Банионис в другой картине, или этот человек, разучившийся отличать явь от исповеди?

Сцена с отцом в финале. Колени, багровые от холода.
 Дом на острове посреди океана, который никогда не существовал.
 Взгляд Кельвина — Баниониса — не умоляет, не требует. Он только фиксирует: «Это тоже я. И мне не выйти». Это уже не аллегория, это литургия. Потому что великий актёр умирает не в момент последней сцены, а в момент, когда мы узнаём в его молчании собственное.

Народный артист СССР. Государственная премия?
 Всё это  —награды , которыми шелестит история. Истинная награда Баниониса — та минута тишины после «Соляриса», когда вы глядите в потолок и вдруг с ужасом понимаете: его Кельвин — вы.