Январь-месяц в народной Руси

ЯНВАРЬ-МЕСЯЦ В НАРОДНОЙ РУСИ.

Этнографический очерк

(Был опубликован в «Правительственном Вестнике» № 9 от 13 января и № 10 от 14 января 1900 года)

Редакция: Андрей Меньщиков

С января — «перезимье» идет, морозами пугает лютыми, зимнею стужей весточку о весне подает: жива-де светлая Лада-весна, не властны над нею темные силы, заслоняющие животворный свет солнечный от Матери-Сырой-Земли, — только спит она до поры до времени под сребротканною белоснежной парчою, притаясь в трущобах непроходимых. Настанет ее пора великая, — и воспрянет красная, заиграет лучами яркими да жаркими, зажурчит ручьями-потоками переливными, зацветет цветками духовитыми. Январь — не весна, а зимушка студеная, а и тот ей сродни: не то дедом, не то прадедом доводится.

В стародавней Руси звался январь-месяц «просинцем», «сеченем» прозывался; у поляков слыл он за «стичень», у вендов был «новолетником», «ледяником», «зимцем» и «прозимцем»; чехи со словаками величали его то «леднем», то «груднем», хорваты — «малобожишным». Кроме всех своих коренных названий, именовался в русском народе этот месяц и «Василь-месяцем» (от св. Василия Великого, память которого 1-го января), и «переломом зимы». «Енуарь месяц, рекомый просинец», — писали старинные русские книжные начетчики; а народ приговаривал и в ту пору, как и в наши дни: «Январь — году начало, зиме середка», «Январь два часа дня прибавит», «Январь на пороге — прибыло дня на куриный шаг», «Январю трещать — лед на реке впросинь красить», «Январю-батюшке — морозы, февралю — метелица» и т. д. Во времена церковного летоисчисления был на Руси январь-месяц одиннадцатым по счету (год начинался с марта); позднее, — когда новолетие стало справляться в сентябрьский Семенов день, — пошел он за пятый; XVIII век застал его, по крутой воле великого Царя-Работника, первым (с 1700 года) из двенадцати братьев-месяцев.

Кончается год Васильевым вечером («богатый», «щедрый» вечер, также — «Авсень», «Овсень», «Усень», «Таусень»). Васильевым днем начинается. 1-е января — Новый Год — слывет в народе за день «Василия-свинятника»; по месяцеслову Православной Церкви посвящался не только чествованию св. Василия Великого, архиепископа кесарийского, но и празднованию Обрезания Господня. «Свинку да боровка — для Васильевого вечерка!» — говорит деревня, приговаривая: «В Васильев день — свиную голову на стол!» Считается чествуемый в этот день святитель покровителем свиноводов. «Не чиста животина свинья», — можно услышать в народе, — «да нет у Бога ничего нечистого: свинку-щетинку огонь палит, а Василий-зимний освятит!» Слывет начинающий год Василий за «зимнего» в отличие от Василия-капельника (день 7-го марта), Василия-теплого (памятуемого 22-го марта) и Василия Парийского, — на которого (12-го апреля) «весна землю парит».

По народной примете, звездистая ночь на Васильев день обещает богатый урожай ягод. Святитель Василий Великий не только покровитель свиноводства, но и хранитель садов от червя и ото всякой помехи. Потому-то и принято у садоводов, придерживающихся дедовских обычаев, встряхивать утром 1-го января плодовые деревья. Встряхивают они яблони-груши, приговаривая: «Как отряхиваю я, раб Божий (имярек), бел-пушист снег-иней, так отряхнет червя-гада всякого по весне и святой Василий! Слово мое крепко. Аминь». Хоть и «скрадывают ведьмы месяц», по народному поверью, на Васильев-вечер, но никакими хитростями не укоротить дня темной силе лукавой: день растет, поди Бог росту убавляет — что ни сутки, то приметнее. Приходит св. Василий в народную Русь на восьмой день святок, в самый разгар гаданий святочных. «Загадает девица красная под Василия, — все сбудется, а что сбудется — не минуется!» — говорят в деревне, твердо верующей в силу гадания, приуроченного к этому вещему дню. Многое множество обычаев было связано в народном воображении с «Васильевыми вечерами»; немало дошло их и до наших забывчивых, недоверчиво относящихся ко всему старому дней. И теперь местами, по захолустным уголкам Руси великой, отголоском стародавней обрядности блюдутся такие обычаи, как варение «васильевой каши», засевание зерна, или хождение по домам. У Сахарова, в его «Сказаниях русского народа», являющихся для современника неисчерпаемым кладезем преданий и поверий, восстают эти три приуроченных к Васильеву дню пережитка старины в достаточно ярких обликах.

Васильева каша варится спозаранок, еще до белой зорьки. Крупу берет большуха-баба из амбара в полночь; большак-хозяин приносит в это же время воды из колодца. И ту, и другую ставят на стол, а сами все стоят поодаль. Растопится печь, приспеет пора затирать кашу, семья садится вокруг стола, стоит только одна большуха (старшая в доме), — стоит, размешивает кашу, а сама причетом причитает: «Сеяли, растили гречу во все лето, уродилась наша греча и крупна, и румяна; звали-позывали нашу гречу во Царь-град побывать, на княжой пир пировать; поехала греча во Царь-град побывать со князьями, со боярами, с честным овсом, золотым ячменем; ждали гречу, дожидали у каменных врат; встречали гречу князья и бояре, сажали гречу на дубовый стол пир пировать; приехала наша греча к нам гостевать...»

Вслед за этим причетом хозяйка берет горшок с кашей, все встают из-за стола; каша водворяется в печь. В ожидании гостьи-каши коротают время за играми, за песнями да за прибаутками всякими. Но вот она и поспела. Вынимает ее большуха из печки, а сама опять — с красным словцом своим: «Милости просим к нам во двор со своим добром!» Все принимаются оглядывать горшок: полон ли, — потому что существует поверье, гласящее, что «если вылезет вон из гнезда васильева каша — жди беды всему дому!» Но худо также, если треснет горшок: не обойтись тогда хозяйству без больших прорух! Снимут пенку, и опять новое предвещание: красна каша упреет — полная чаша всякого счастья-таланта, белая (да еще, оборони Бог, мелкая!) — всякое лихо нежданное. Если счастливы приметы — съедают кашу дочиста, худы — бросают вместе с горшком в реку. В засевании «василь-зерна» принимают наибольшее участие ребята малые. Жито — преимущественно яровое — разбрасывается ими по полу избы, с прибаутками, в роде: «Уроди, Боже, всякого жита по закрому, да по великому, а и стало бы жита на весь мир крещеный!». Ребята разбрасывают зерна, а большуха-баба — знай подбирает их: чем подберет скорее, тем будущий урожай спорее! Эти зерна бережно хранятся до посева яровины и подмешиваются в семена. В малорусском краю детвора на Васильев день перед обедней бегает по селу, ходит по-подоконью, рукавами трясет, зерном сорит. При этом иногда распевается присвоенная обычаю песенка:

«Ходит Илья на Василия,
Носит тугу житяную.
Де измахнет — жито растет,
Житу пшенице всяку пашницу,
У поле ядро, а в доме добро!»

В Рязанской и Костромской губерниях в 30-х — 40-х годах было повсеместно принято ходить на Васильев свят-вечер по домам. Девушки красные да парни молодые обхаживали в это время окна, выпрашивая пирогов со свининою. Все выпрошенное собиралось в лукошко и съедалось на беседе веселой всеми собравшимися, под песни подблюдные да игры утешные. В Смоленской округе и теперь еще раздаются на Васильев день умильные величающие святителя словеса стиха духовного, переходящего из поколения в поколение в напевах незатейливых: «Излияся благодати в уста твои, отче, ты был еси пастырь добрый, Василие святой отче, научил еси словесные овцы веровати Богу Троице. Когда демоны за женой в ладью; записал, тогда святой Василий прочь беса отогнал. Плачет-молит Кесария, верно просит Василия, чтоб беса отогнал. Святителю Василие, отче щедротворный! Молюсь тебе, пастырь добрый, буди нам милостив; записался муж мой Ниципору пекельному своею кровью!» Глаголал святой Василий мужу: «Человече, бойся Бога, согрешил еси много, от Отца от Бога отступил, Сына Божия похулил...» По объяснению знатока народного духовного песнотворчества, П. Безсонова, этот (неоконченный) стих представляет искаженный пересказ древней повести о чуде Василия Великого над Елладием, совершенном по просьбе жены последнего — Кесарии. Елладий превратился, в устах убогих певцов, во «в ладью», Кесария-жена — в «Кесарию», Люцифер — в «Ниципора» и т. д. Существуют разносказы-перепевы этого стихотворного сказания и в Могилевской губернии, более законченные.

Вот заключительная часть одного из них, могущая до известной степени служить окончанием приведенного выше: «Замкнул святой Василий Елладия в дом свой, а сам пошел молиться ко своему Богу: — Помилуй мя, Боже отче и всего свету ты наш творче! Ты пощедряй мене и помилуй мене. Кайся грехов, человече, и покуты держись, Сотворителю своему со слезами молись, чтоб тебя враги не вловили и в огонь вечный не вкинули: там будешь гореть! Демон речит Василию: — Не чини нам пакости, он сам же нам записался за своею слабостью. Теперь ты у нас отбираешь, из руки нам его не даваешь, мужа нашего!.. Славим славы прославляем, прочь демонов отгоняем. Завещано забывает, вокруг церкви оступает, в окно письмо он бросит, на Кесарию нарицают, Елладию проклинают слугу своего. «Согрешил я (говорит Елладий), отче, пред тобою, ты умилуйся надо мною, не достоин быть слугою. Сотворителю мой, избавителю мой!..»

За Васильевым — «Селиверстов день» (память св. Сильвестра, папы римского). По старинному поверью, «Святой Селиверст гонит лихоманок-сестер за семьдесят семь верст» (Симбирск. губ.). Не только на земле зимой студено-морозно, — гласит народная молвь, — но и под землею: выгоняет мороз сестер-лихоманок из самого ада. Бредут они, сестры лихие, от села к селу, — в избу на даровое тепло просятся, нищими-убогими прикидываются: двенадцать сестер — лихорадка, лихоманка, трясуха (трясавица), гнетуха (огневица), кумоха, китюха, желтуха, бледнуха, ломовая, мертвяница, знобуха, трепуха, и все двенадцать... сестры Иродовы. Заберется лихоманка в избу, «найдет виноватого» и — давай издеваться над ним: в смерть затрясет-зазнобит. Бывает, что стоит такое лихо за дверью (и тощее оно, — по словам бабушек-старушек, досужих поведушек, — и слепое, и безрукое), — стоит, поджидает: кто-то выйдет пооплошнее. Только и оберечься можно от таких гостеек незваных-непрошеных, что «четверговой солью», «золой из семи печей» да «земляным углем» из-под чернобыльника. Есть эти снадобья запасные у ворожеек-бабок, умеют они «отнимать» ими лихоманок с дверной притолоки. Зовут сведущих старушек о Селиверстов день с поклонами да с посулами: только избавь-де от напасти! Стараются ведуньи, и все-то с молитвою ко святому «гонителю» сестер Иродовых.

Минут «Селиверсты», за ними — по тореному следу «Гордеи» идут в народную Русь. К этому дню без гвоздей прибит, без клею приклеен охочий на красную молвь летучую народ-пахарь целый ряд пословиц крылатых, в роде: «Гордым быть — глупым слыть!», «Гордым Бог противится, а смиренным благодать дает!», «В убогой гордости дьяволу утеха!», «На Гордея-богатого и бедный черт в аду кипучую смолу возит!», «По всякой гордости — черту радости!», «Сатана гордился — с неба свалился! Фараон гордился — в море утопился! А мы гордимся — куда годимся?», «Смирение — паче гордости!» и т. п. Кроме мученика Гордея — на 3-е января приходится память пророка Малахии. По памятному знающим всякое слово людями поверью, на его день «можно отчитать каженника» (каженник — испорченный, умалишенный). Благочестивая старина советует молиться за этих несчастных святому пророку — нести Малахии молебное челобитье; суеверные люди предпочитают звать к себе для этого дела знахарей. Как и чем может исцелить ведун-знахарь «порченого» — деревня не знает: «На то он и знахарь, чтобы его никто не поймал!» — говорит она, но твердо верит в силу его. «Знахари-то говорят — как город городят!» — приговаривает добродушный мужик-простота.

«Феклистов день» (4-е число) — славится наиболее причудливыми гаданиями святочными: «святой Феклист гадать горазд», — приурочена к этому дню поговорка: «красно гадает — никто по самую смерть не разгадает!» Деревенское суеверие советует «на Феклиста зашивать в ладонку чертополох-траву» и носить ее на шее, у креста — для ограждения от всякой «притки-порчи». «Кто хочет быть цел в дороге», — тот, по свидетельству «народного дневника», тоже запасается этим травяным зельем! За Феклистовым днем — крещенский сочельник, за этим — «Водокрещи» — Богоявление; и о том, и о другом — свой особый сказ (см. «Прав. Вестн.» 1900 г., № 4-й, фельетон «Крещенские сказания и поверья»). В седьмой с восьмым дни января-просинца — «отдание Святок», веселые головушки после праздников опохмел держат: 7-го ведь тоже праздник — собор св. Иоанна Крестителя, а не даром живет пословица — «кто празднику рад, тот с утра пьян!» 8-е января — «Василисы-зимние», «Емельяны-перезимники» (память Емельяна преподобного и Василисы-мученицы). Кого треплет застарелая лихорадка, того, по словам народных лекарей, можно вылечить в этот день травой, «лихоманником» (она же соколий-перелет, толстушка, ископыть, козак, семиугодник, уразная, лиходей, петров-крест, сердечник); в Вятской губернии так и зовут эту траву «Василисой». Туляки-духоведы примечали встарину, что, если на Емельяна подует (ветер) с Киева, то быть лету грозному. По многим местам велся в недавние еще годы обычай угощать на Емельяна-Василису кума с кумой: это, по примете, приносит здоровье крестникам. Если на Павла Обнорского (10-го января) на стоги со скирдами падет бел-пушист иней — быть, говорит деревня, лету сырому да мокрому. За этим днем — два Феодосия памятуются Православной Церковью: преподобный Феодосий Великий да Феодосий Антиохийский. «Феодосиевым морозом — худосие: сев поздний яровым будет!», «Феодосиево тепло — на раннюю весну пошло!» — говорят не лезущие в карман за словом говоруны сельские, до всякой приметы дотошные. 12-го января — Татьянин день: «Татьяна-крещенская», по народному слову. «На Татьяну проглянет солнышко рано — к раннему прилету птиц». Пройдут за Татьяной следом двое суток, а там — и январю перелом: день св. Павла Фивейского (15-е число). Звездистая ночь с этого дня на следующий — к урожаю льна. 16-е января — Неонилин день (память мученицы Неониллы), а эта святая слывет «льносейкою».

На шестнадцатый день января-месяца, кроме памяти св. Неониллы, приходится церковный праздник поклонения веригам апостола Петра, слывущий в народной Руси за «Петра-полукорма». К этому времени студеному выходит, по наблюдениям сельскохозяйственного опыта, половина зимнего корма для скота. С давних пор соблюдается почти повсеместно обычай осматривать на «Петра-полукорма» запасы сена и соломы. Если осталось больше половины, то — по примете — надо ждать в предстоящем году обильных кормов. В некоторых округах принято осматривать 16-го января не только корма, но и жито в амбарах. Излишек запаса — также сулит домовитому мужику доброе. Богобоязненные люди привыкли заказывать в этот день молебны апостолу Петру: это, по их словам, обеспечивает урожайный год. «Петр-полукорм» считается в иных местах захолустной Руси одним из покровителей скота, — хотя и не таким, как Егорий (Юрий) с Власием.

Корм для домашней скотины, составляющей все богатство крестьянина-землепашца, великое дело: о нем не меньшая забота у мужика, чем о хлебе насущном для семьи. Длинный ряд не лишенных живой образности присловий, сложившихся в народе, служит явным свидетельством этого. «Либо корму жалеть, либо — лошадь!» — гласит подслушанная вдохновенными кладоискателями живого русского слова простонародная мудрость. «Без хлебного корму лошадь на кнуте едет», — добавляет она и продолжает: «Не торопи ездой, торопи кормом!», «Кормна лошадь — добра, богат мужик — умен!», «Умеешь ездить, умей и кормить!», «Лошадь бежит, корова молоком поит, овечка шерсть бабе дарит, а все-то думают: спаси Бог того, кто нас кормит!», «Есть у лошади корм, будет и у мужика в поле хлеб!», «Беда велика, когда у мужика подводит со голодухи бока, а нет больше беды, когда и хозяин голоден, и у скотины бескормица!». «Накорми лошадку — сама спасибо ей скажешь: сыта будешь!», «Кого кормишь — волей того и сам прикармливаешься!».

О «Петре-полукорме» вспоминает деревня не только в его свят-день. Еще в начале ноября, отбирая лен на продажу, приговаривают мужики: «Коли есть (во льну) метла да костра, то будет хлеба до Петра, а синец и звонец доведут хлебу конец!». Знаток родной старины словесной — И. П. Сахаров толково объясняет это присловье народное (псковское). «Метла» (метлина) и «костра» (кострика) — как предметы малоценные в льняной торговле — не сулят льноводу завидного прибытка: на вырученные за такой лен деньги можно прикупить в нехлебородный год хлеба так немного, что его достанет семье только до половины января (до «Петра-полукорма»). Известно, что псковский мужик и в урожайные-то годы сыт не хлебом, а льном. Если же и лен уродится синий (синец), а не «бел-волокнист», как поется в песне, да еще и «звонец» (издающий особый звук при трепании), — то останется только за котомку взяться да идти по миру: такой лен ничего не обещает кроме худого торга да безхлебицы.

За Петром-полукормом — «Антоний перезимний»: день преподобного Антония Великого. К этому святому прибегает деревенщина-поселянин с молитвою «против Антонова-огня», а также и от рожи-болезни. У пинчуков записан любопытный стих духовный, относящийся к этому угоднику Божию. «О, святый Антоний», — начинается он обращением к преподобному: «чини свою волю, яко можешь?». Затем, следует ответ св. Антония: «Мог бы я чинити, да не моя воля, Господа Бога!.. Ой шли казаки слововольнички, вгоняли в [пальцы смоляные спицы, кусочки пекли, помаленьку поняли. Як я заснул я смачно, то всем людям пачно. Остроги копайте и мене шукайте, уложите мене в новую трупну, да везите мене на чужу сторонку, да поставьте мене в церкви на престолку: то будут до мене люди прибывати, мушу я им ратунку давати, и в счастьи и в несчастьи, всякому требующу, мушу я им каждому давати ратунку, хоть я нехороший, хоть я неудалый, абы я лежу у небесной хвали...». Стих этот, в немалой степени испорченный польскими наслоениями, все-таки сохранил некоторую долю простонародной свежести.

Антониев день сменяется «Афанасием-ломоносом» (18-е января, память св. Афанасия и Кирилла, архиеп. александрийских). «Идет Афанасий-ломонос — береги, мужик, свой нос!» — встречает деревня прибаутком смешливым этот день приметный. «Афанасьевские морозы — шуток шутить не любят!» — приговаривают краснословы охочие, особенно из отправляющихся в эту пору обозом в путь-дорожку не близкую. «На Афанасия пуще всего нос береги — не увидишь, как отвалится!» — смеются бабы на ребятишек глядючи; а тем и горя мало: знай — вдоль по улице бегают, игры заводят... Гораздо страшнее афанасьевские морозы для ведьм: по любви их сестра этого времени, знают, что это за грозный день. «На Афанасия-ломоноса знахари ведьм со святой Руси гонят», — гласит сказание народное. Недаром говорят, что «умеючи, и ведьму бьют!» Жизни нет там, куда повадятся летать ведьмы, — вот и приходится кланяться знающему человеку, просить помочь в горе, вызволить из беды. Всего охотнее берутся за это дело знахари в афанасьевские морозы: во время них, по преданию, «летают ведьмы на шабаш и там теряют память от излишнего веселья». Приглашенный на изгнание ведьмы знахарь ночью приходит к вотущеку... — сведомы об его приходе только большак-хозяин с хозяйкою: без соблюдения этого условия ничего не выйдет, по уверению знахарей. В полночь приступает вещий гость к выполнению обряда: начинает «заговаривать трубы» (ведьмы влетают в жилье только этой дорогою). Под «князек» забивает он клинья, рассыпает по «загнетке» заранее собранную из семи печей золу и после этого отправляется к деревенской околице. Здесь он тоже сыплет золу, приговаривая невнятные слова никем не записанного заговора. Сказание гласит, что «ведьма, желая нанести кому-нибудь вред, влетает в трубу: но, как скоро будет труба заговорена, то весь дом и двор уже свободны от её проказ». Знакомые с преданиями суеверной старины люди знают в точности и путь, выбираемый искони веков ведьмами в их полетах на шабаш и с шабаша. Прежде всего летят они на полдень (к Лысой горе), а оттуда тянет их на закат. Западную изгородь сельскую и заговаривают знахари, призванные выгонять ведьм. Подлетит ведьма, только что вылетевшая из заговоренной трубы, — сунется к изгороди, и тут ей свободного ходу нет: или бросится лихая на тридевять земель от села, или разобьет себе голову (если только ступит голой ногою на рассыпанную золу семипечную). Одаривают знахаря приглашавшие всяким добром за его работу.

Через сутки после Афанасия-ломоноса зорко приглядываются к погоде сельские погодоведы: если будет 20-го января (на Макария Египетского) метель, то следует ждать ее и во всю масленую неделю. «Помело метлой на Масленицу, придет государыня Масленица со метелицей-сестрицей!» — говорят они. Ясный, солнечный Макарьев день предвещает раннее наступление весны. Максим-исповедник (21-е число), ничего не говоря о судьбах погоды, переносит вещее народное воображение и песнопевчую думу пахаря — на урожай: взойдет, загулявшись, светел-месяц, из-за облачка глянет на святорусскую ширь беспредельную, — доброе будет жито в ночном закрому; а если не проплывет ни тени облачной по небу, — и в амбаре будет пусто по осени.

Есть афанасьевские морозы; знает народ русский и тимофеевские. «Это не диво, что Афанасий-ломонос морозит нос, — а ты подожди Тимофея-полузимника (22-е января, день апостола Тимофея); подожди тимофеевских морозцев!» — говорят в деревне. Придет «полузимник», разрубающий зиму студеную пополам: «Каков на дворе мороз-от! Слышь, тимофеевский!» — приговаривают мужики, похлопывая рукавицами: «Вот они-то и пришли — полузимники!»

В январе подвигаются до половины не только корма у скотины, а и хлеб у мужика: не одни «Петры-полукорма» приходят в народную Русь, но и «Аксиньи-полухлебницы» (24-е января, день преподобной Ксении). Особенно памятен этот день тому хозяину, у которого, по пословице, «хлебоедов полна изба, а работников сам-один». Примета, проверенная многовековым опытом, приводит пахаря-хлебороба к такому заключению, что — «коли до Аксиньи-полухлебницы жита хватит, то до новых новин станет половина, а до корма (подножного) — треть».

С последней неделей января-месяца (25—31 числа) не связано в современной деревне особых примет и обычаев. Исключением является только двадцать восьмой, Ефремов день, который посвящался встарину «униманию домового». Для выполнения этого, и теперь еще кое-где памятного, обряда приглашались такие же знахари-ведуны, как на Афанасия-ломоноса. И летят вещие птицы или притчи заговорные навстречу новому месяцу — февралю-бокогрею.