Два охотника. Глава 1

Глава 1. Варшава, апрель 1910 года

Серый рассвет едва пробивался сквозь высокие окна с матовыми стёклами, за которыми угадывалась медленно просыпающаяся Варшава. В кабинете стояла та особенная тишина, какая бывает только в казённых помещениях в ранний час — ни шагов в коридоре, ни голосов, ни хлопанья дверей. Только мерное тиканье настенных часов с фарфоровым циферблатом да назойливое жужжание мухи, бьющейся о стекло, нарушали безмолвие.

Поручик Саблин лежал за своим столом, уронив голову на раскрытую папку. Со стороны можно было подумать, что молодой офицер, утомлённый ночным дежурством, просто забылся тяжёлым сном — мундир расстегнут, левая рука подложена под голову, правая безвольно свесилась вниз, касаясь кончиками пальцев дубового пола. Но даже самому неискушённому наблюдателю поза эта показалась бы неестественной, вывернутой, какой-то кукольной.

Затылок был проломлен. Кровь, вытекшая обильно, давно впиталась в бумаги, смешалась с чернилами, почернела, превратилась в корку, к которой уже присохли волосы. Муха, устав биться о стекло, перелетела на стол, походила по разлитым чернилам, потом взобралась на край раны и поползла по спутанным волосам, деловито перебирая лапками.

За дверью послышались тяжёлые шаги. Приближались. Дверь отворилась без стука — кто ж в штабе в такую рань станет церемониться с условностями?

Дневальный, рядовой с усталым, измятым лицом человека, который уже двадцать лет тянет солдатскую лямку и давно перестал ждать от жизни чего-либо хорошего, вошёл с жестяной кружкой в одной руке и куском хлеба на тарелке в другой. Пар от чая поднимался к потолку, смешиваясь с табачным духом, навсегда въевшимся в стены.

— Ваше благородие, — начал он, не глядя на стол, — чайку изволите... Будить приказано в шесть, так я...

Он поставил кружку на угол стола и только тут поднял глаза. Секунду смотрел непонимающе — что-то не так, что-то не сходилось в привычной картине утра. Потом кружка опрокинулась, чай залил бумаги, потек на пол, смешиваясь с тем, что уже было разлито раньше, но дневальный этого уже не видел.

Он пятился. Спиной наткнулся на косяк, ударился затылком, но боли не почувствовал. Губы шевелились беззвучно, и только через долгую, тягучую минуту из горла вырвался сиплый, сдавленный шёпот:

— Мать пресвятая...

Он крестился мелко, часто, не сводя остекленевших глаз с тела. Потом развернулся и побежал по коридору, и крик его, дикий, нечеловеческий, заметался под высокими потолками, врываясь в двери, будя спящих, поднимая на ноги весь штаб:

— Караул! Убийство! Господина поручика уби-и-ли!

~

Капитан Генерального штаба Александр Николаевич Воронцов появился в коридоре через десять минут. Он жил неподалёку, в казённой квартире при штабе, и вестовой, посланный дежурным, застал его уже одетым — Воронцов вставал всегда в половине шестого, пил кофе и просматривал утренние сводки, прежде чем отправиться на службу. Привычка, выработанная годами академической выучки и обострённым чувством долга, которое он сам в себе воспитал и в себе же ценил превыше всего.

Коридоры уже гудели, как встревоженный улей. Бежали люди — офицеры в накинутых на плечи шинелях, писари в расстёгнутых мундирах, вестовые. Гул голосов, отрывистые вопросы, чьи-то всхлипы — нашлась уже чувствительная душа, баба в офицерском мундире, причитающая над убиенным.

Воронцов шёл быстро, но не бежал. Достоинство не позволяло бежать ни при каких обстоятельствах. Он отстранял столпившихся у двери одним движением плеча — мягко, но властно.

— Дорогу. Кто-то вызвал жандармов?

Голос из толпы ответил растерянно, почти виновато:

— Никак нет, капитан. Первым делом вас... Вы ж из разведки, вам виднее.

Воронцов вошёл в кабинет и остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Это был человек лет тридцати двух, подтянутый, с холодным, чуть надменным лицом, на котором читалась привычка командовать. Форма сидела на нём безупречно — видно, что носит её не первый год и относится к этому не как к обязанности, а как к естественному состоянию. Тёмные волосы гладко зачёсаны назад, на висках едва заметная седина, которой не должно быть в его возрасте. Но главное в нём были глаза — серые, цепкие, они скользили по комнате, выхватывая детали, как промокательная бумага чернила. Такие глаза бывают у людей, привыкших видеть больше, чем лежит на поверхности. Воронцов принадлежал к той редкой породе военных, которые умели не только командовать, но и думать.

Он смотрел долго. Не прикасался, только смотрел — на положение тела, на рану, на безвольно свесившуюся руку, на пальцы, почти касающиеся пола, на лицо, которого не было видно, только щека, прижатая к бумагам, да край бледного уха.

— Кто обнаружил? — спросил он, не оборачиваясь.

Дневального подтолкнули вперёд. Он стоял, трясясь мелкой дрожью, пытался что-то сказать и не мог — только тыкал пальцем в сторону стола и беззвучно открывал рот.

— Воды ему, — коротко бросил Воронцов. — И вон отсюда всех. Кроме дежурного по штабу.

Толпа схлынула, как вода, выпущенная из плотины. В комнате остались Воронцов, дежурный офицер — штабс-капитан с бледным, испуганным лицом человека, который только что потерял товарища и теперь боится, что его самого обвинят в недосмотре, — и дневальный, которому кто-то сунул кружку с водой. Руки его тряслись так, что вода расплёскивалась на мундир.

— Когда видели живым в последний раз? — спросил Воронцов, не повышая голоса. Он говорил тихо, но в этой тишине каждое слово отдавалось гулко, как удар колокола.

— Вчера в десять вечера, капитан, — ответил дежурный, стараясь держаться ровно, но голос всё же дрогнул. — Я заходил, он ещё работал. Сказал, что будет до ночи разбирать бумаги.

— Бумаги...

Воронцов наклонился к столу. Осторожно, стараясь не касаться тела, приподнял голову убитого. Голова была тяжёлой, уже холодной, и это ощущение мёртвого холода через кончики пальцев передалось ему, пробежало по руке, сжало сердце ледяной ладонью.

Под грудой листов лежала раскрытая папка. На обложке — гриф, отпечатанный типографским способом, и номер, выведенный чернилами твёрдым, каллиграфическим почерком канцеляриста:

«Секретно. Планы фортификаций Новогеоргиевской крепости. Экз. № 7. Возврату подлежит».

Папка была пуста. Только титульный лист с грифом.

Воронцов выпрямился. Молчал долго — может, минуту, может, две. В комнате слышно было только дыхание троих живых и муху, которая всё ещё билась о стекло, упрямо, настойчиво, словно хотела вырваться из этого проклятого места, пропитанного смертью.

— Новогеоргиевск... — сказал он наконец, почти шёпотом, словно разговаривая сам с собой. — Главная крепость округа. Двенадцать фортов, четыре с половиной тысячи саженей главного вала, гарнизон — двадцать тысяч штыков. Ключ к Варшаве, а значит, и ко всему Привислинскому краю.

Он резко повернулся к дежурному:

— Кто имел доступ к этим планам?

Дежурный замялся, перебирая в уме список.

— Сам поручик, вы, капитан, генерал-квартирмейстер... ну и в инженерном управлении, они ж крепостями ведают. Там ещё экземпляры есть. Но этот — седьмой, Саблину выдан был для работы.

Воронцов кивнул. Он знал порядок: каждый экземпляр секретных документов числился за конкретным лицом, и за утрату полагался военный суд. Саблину суд уже не грозил.

— Кто к Саблину приходил на этой неделе? Посторонние?

Дежурный замялся ещё сильнее. Мнётся, переминается с ноги на ногу, смотрит в пол.

— Так... жених он, капитан. Невеста из Петербурга приезжала. Графиня Шереметева. Красивая такая... молодая. Два раза была. Они тут сидели, чай пили, разговаривали.

Воронцов слушал, не перебивая. Лицо его оставалось непроницаемым, только желваки на скулах чуть обозначились.

— Кто ещё?

— Инженер один. Немец, — дежурный выдохнул это имя, словно боялся его. — Они с поручиком в шахматы играли часто. Инженер этот при постройке железной дороги состоит. Путейское ведомство его командировало, чертежи согласовывать. Фирма «Сименс и Гальске». Обходительный такой, по-русски чисто говорит, даже без акцента. Я сам слышал.

Воронцов смотрел на дежурного в упор, и тот почувствовал, как под этим взглядом по спине ползёт холодок. Капитан не кричал, не угрожал, но глаза у него были такие, что хотелось провалиться сквозь землю.

— Фамилия? — спросил Воронцов тихо.

— Бергман, кажись. Пауль Бергман. Да, точно, Пауль Карлович — он просил по батюшке величать.

Воронцов снова повернулся к столу. Пустая папка с номером семь лежала перед ним, и в этом номере, в этом пустом конверте, в этой смерти чудилась ему какая-то неумолимая логика, которую он пока не мог разгадать.

— Кто ещё из офицеров работает с этим инженером? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да все, капитан, — дежурный уже не скрывал растерянности. — Он по крепостям ездит, чертежи сверяет. У нас же железные дороги к крепостям подходят, вот он и... Разрешение имеется, от самого генерал-губернатора. Он приезжал, смотрел, чертил. Поручик Саблин ему сопутствовал, как офицер связи.

Воронцов молчал. Перед глазами вставали планы Новогеоргиевска — сложная система фортов, капониров, пороховых погребов, казарм. Всё, что было нужно немецкому Генеральному штабу для того, чтобы в случае войны взять крепость за неделю, а не за полгода осады.

Он вдруг резко обернулся:

— Почему не вызвали жандармов немедленно? Убийство офицера, пропажа секретных документов — это их епархия.

Дежурный и дневальный переглянулись. Взгляд этот был красноречивее любых слов.

— Так вы ж первый из начальства приехали, капитан, — сказал дежурный, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но получилось всё равно виновато. — А жандармам мы... ну... не шибко доверяем. Они ж по политической части больше. Студентов там ловят, эсеров всяких. А тут свои, военные. Не дело это — своих отдавать на расправу жандармам. Сами разберёмся.

Воронцов усмехнулся — одними уголками губ, без тени веселья. Эту правду он знал слишком хорошо. Армия не любила жандармов, жандармы не доверяли армии, а на стыке этих двух недоверий уже много лет гибли дела, люди и государственные тайны.

— Сами, говорите... — повторил он. — Сами уже разобрались — поручик мёртв, документов нет.

Он подошёл к окну. За мутным стеклом просыпалась Варшава — цокали копыта по брусчатке, дребезжали пролётки, торговки уже раскладывали товар на углах. Обычное утро обычного города, который через четыре года станет прифронтовым.

— Никого в кабинет не пускать, — сказал Воронцов, не оборачиваясь. — Опечатать. Я еду к генерал-квартирмейстеру. Документы Саблина — все, до последней бумажки — собрать и доставить ко мне. К вечеру. Понял?

— Так точно, — ответил дежурный с явным облегчением.

Воронцов уже взялся за ручку двери, но остановился. Не оборачиваясь, спросил:

— И этого Бергмана... пока тихо, но узнать: где остановился, с кем встречается, куда ездит. Кто к нему приходит. Чтобы завтра утром на столе было.

— Слушаюсь.

Воронцов вышел. Шаги его затихли в коридоре, и только тогда дежурный позволил себе выдохнуть. Дневальный всё ещё трясся, вцепившись в пустую кружку.

— Ступай, — махнул рукой дежурный. — И молчи. Слышишь? Никому ни слова. Сами разберутся.

Дневальный вышел, шатаясь, как пьяный. А дежурный остался стоять в дверях, глядя на тело товарища, с которым ещё вчера пил чай и обсуждал предстоящую свадьбу. Солнце поднялось выше, луч его пробился сквозь мутное стекло и упал на руку убитого — на безымянный палец, где блеснуло обручальное кольцо, чистое, не тронутое кровью.

~

За день до этих событий и за шестьсот вёрст от Варшавы, в Петербурге, на Почтамтской улице, в маленькой комнате с единственным окном, выходящим во двор, коллежский асессор Величковский заканчивал ночное дежурство.

Он сидел за столом, заваленным конвертами, и тонким костяным ножом вскрывал очередное письмо. Начальство говорило: «Ты, Величковский, не вор, ты врач». И он верил. Вскрывал конверты аккуратно, как хирург, читал чужие тайны без страсти, без любопытства, просто отмечал, что может быть полезно для государства.

Письмо, которое он держал сейчас, было женским — пахло духами, почерк летящий, с французскими оборотами. Отправлено в Варшаву, поручику Саблину.

Величковский пробежал глазами первые строки и насторожился.

«...Мой дорогой Поль, у дядюшки был такой чудесный вечер! Тот инженер, о котором я тебе писала, оказался не только умён, но и удивительно галантен. Он рассказал столько занятного о железных дорогах в Пруссии. Генерал фон Эссен слушал его, разинув рот, хотя, как ты знаешь, дядюшка терпеть не может немцев. Ах да, инженер этот — немец, Пауль Бергман. Но такой милый!..»

Величковский отложил письмо, потёр усталые глаза. Генерал фон Эссен, начальник штаба округа, немецкая фамилия, прусские железные дороги, поручик в Варшаве...

Он вздохнул, поставил на конверте пометку мелом и отложил в стопку «для военных».

Через час копия этого письма отправилась в жандармское управление. Ещё одна — в военную разведку.